На рубеже юности и зрелости болезни гипофиза изменяют период роста, укорачивают или удлиняют. А где же болезни при переходе от зрелости к старости? Болезнь преждевременной старости известна, бывает дряхлость в двадцать лет. Но где болезнь задержки старости? Мы бы с удовольствием ее прививали.
Но нельзя ли предположить... с некоторым смущением пишу... прославленное долголетие кавказских старцев — не от чистого воздуха горных высот, не от молодого вина и свежей баранины, а от гипофиза. Тут же вспоминается: зоб — болезнь другой железы (щитовидной) часто встречается в горах.
Есть ли уверенность, что именно гипофиз — единственная мина старости?
Уверенности нет, конечно. Возможно, что у гипофиза есть соучастники — другие железы, половые в частности. Возможно, что он не главный преступник, а только исполнитель бесчеловечных приказов (гипоталамуса?). Но все это не так уж принципиально. Главное, что мы наметили звенья выключения жизни: отсчет — счетчик — мина. Разминирование — один из трех путей к долголетию.
Четвертый путь — починка разрушений. Этим занимается медицина: занятие героическое и, увы, временное, потому что ведет только к отсрочке. Но ко всем томам медицинских библиотек я ничего не могу и не собираюсь прибавить. Медики, как известно, специалисты, знатоки, по терминологии моего бывшего соавтора, треугольники узкие и глубокие. Я же — обзорщик — я плоский и широкий. Мое дело — все оглядеть и указать пальцем на белые пятна.
Существует, однако, еще и пятый путь, или же нулевой — гены. В генах записано все — и строение часов, и строение мины, и инструкция к их деятельности. Это направление многообещающее, но обещающее не скоро. В хромосомах огромнейший биохимический архив — добрая сотня тысяч молекул. И запись там косвенная — закодированное сочетание четырех химических знаков, обозначающих в свою очередь формулы белков. К сожалению для облегчения генетикам не обозначено, который ген для чего. Генные болезни удается лечить, если они зависят от нехватки одного какого-то гена. Если бы из сотни тысяч генов только один ведал старостью, проблема была бы решена быстро. А если сотня? И если изменения этой сотни увязаны с изменением другой тысячи? Пока что я надеюсь на более простой, не молекулярный, а биохимический уровень. Мне он представляется доступнее.
И сколько же лет люди будут жить, научившись менять программу, например, переводя назад стрелки биологических часов?
Тут все зависит от уменья. .Научатся переводить на десять лет, прибавят десять лет молодости, научатся переводить на пятьдесят, прибавят пятьдесят, научатся переводить многократно, прибавят сто, двести... тысячу... две тысячи...
Как это понять? Бессмертными будут люди?
Нет, бессмертными, в смысле не подвластными никакой смерти, не станут. На бесконечном пути к вечности бесконечны и препятствия. Вот у первобытного человека срок жизни ограничивали хищники, ядовитые змеи, стихии. У современного — войны, радиация, бомбы мелкие и атомные. Конечно, если какой-нибудь дурак взорвет атомную бомбу, никакое омоложение не состоится.
Есть, впрочем, одна идея. Но она уже на совсем ином уровне техники. Я расскажу о ней, описывая русло ратомическое.
Но это замечание не по теме. Эта глава о биологическом омоложении.
Вот такие мысли сложились у меня в давние времена — целых 35 лет тому назад. Я изложил из в статье и понес ее в мой родной (а ныне чужой и даже неприязненный) журнал „Знание—сила", принес и сказал редактору с наивной самонадеянностью: „Я предлагаю вам статью, за которую вас будут ругать год и вспоминать сто лет“.
И Жигарев (с удовольствием называю фамилию. Вот редактор был — никаких усилий не жалел, чтобы номер был интересным), загорелся и вложил бездну энергии в мою статью. Рукопись вызвала сомнения, возражения, цензор боялся ее подписать. Жигарев послал ее восьми рецензентам. Шестеро отмолчались, двое поддержали: Иван Антонович Ефремов — тогда лидер нашей фантастики, и академик Чмутов — один из немногих крупных ученых, неравнодушных к фантастике.
И статья вышла в сентябрьском номере 1959 года. Нарядный такой журнал был, яркий, с красной обложкой.
Отклики начались на следующий день...
И продолжаются доныне.
Три продолжения: почтовое, литературное и научное.
Сначала о почте.
Первым откликнулся коллекционер московских чудаков: „Разрешите включить вас...“ — написал он. Чудаки жаловали меня и в дальнейшем, главным образом изобретатели и графоманы. Все они думали: „Уж если этот автор тиснул свои соображеньица, мои-то гениальные мысли он обязан на щит поднять".
