Обычно на форзаце дается аннотация: книга адресована такому-то читателю, написана так и этак... Я сам себя спрашивал: кому адресована моя книга, непривычно-неспециальная, неизвестно к какому отделу относящаяся? Сам я полагаю, что адресована ВЫБИРАЮЩИМ: старшим школьникам, выбирающим свое место в жизни, студентам, выбирающим тему для научной работы; я же неустанно подчеркивал: вот она пустая клетка, что-то в ней неведомое; вот он горизонт, передний край науки, за ним океан открытий. И смею думать, что работа моя полезна даже и выбирающим пути науки, даже самым главным выбирающим, чтобы могли отойти в сторонку и оглядеть все сразу, как оно было, как есть и как может быть.
К аннотации принято добавлять сведения об авторе. Но год рождения я уже сообщил, образование — высшее, диплом инженера-строителя, по профессии — писатель, по призванию — омнеолог. Омнеология это очень древняя, забытая и потому новая наука обо всем вместе взятом. От философии отличается тем, что не гнушается использовать конкретный материал любой науки, сравнивать между собой несравнимое: наука о сравнении природы, общества и человека.
В начале книги было у меня сомнение: имею ли я право занимать своей персоной читателя? Потом решил: каждому стоит рассказать о своем любимом деле. Читаются же записки врача, записки геолога, записки солдата, записки генерала, записки учителя. Я предложил ЗАПИСКИ ОМНЕОЛОГА, специалиста по антиспециализации.
Анализируя плавание по разным руслам, я невольно анализировал сам себя. Огромный же период — семьдесят лет с лишним, целая эпоха. На себя давнишнего смотрю посторонними глазами, с критикой и не без иронии. Тот голодноватый парнишка, рисовавший лошадей с заднего копыта, я ли? Ну ничего общего. А юноша, так старавшийся, чтобы обнаженная женщина на мольберте не завалилась бы набок? Разве я? А этот — в лаптях и ватнике, с шеей, изъеденной комарами, с напряжением вытаскивающий застрявшую в щели тачку с черной, глянцевитой от влажности глиной?.. А тот, что в штормовую волну ринулся в море, чтобы доказать миру и себе, что человек сильнее стихии?.. Может быть, я — старик, ковыляющий по комнате, опираясь на костыли? Нет, уж этот точно не я! Вот тот, что, завернувшись в доху, в морозную ночь рифмует стихи о звездах — это уже я. Добрый десяток „Я“.
Вспоминая русла, одно за другим, не без любопытства наблюдал я за этой командой „я“. Следил за превращениями: как „я“ переходит в „не я“, в совсем другое „я“, а там, глядишь, у самого устья сверкнет струйка истока, голосок жадного детства: „Все интересно, все хочу знать, все хочу охватить и продолжать дальше". И роман „Все цвета радуги", и роман „Все, что из атомов", и „Книга обо всем" в заключение. Брался. Что получилось, не мне судить.
Самые внимательные из читателей возможно отметили, что в датах у меня часто упоминаются 50-е годы. Верно, почти все главы начинаются у меня в 50-х годах, тогда, в 50-х, я открывал для себя новые русла, а дальше уже продвигался по ним к морю-океану.
По возрасту я не отношусь к славному племени шестидесятников. По-видимому, я пятидесятник, представитель предыдущего поколения. Я не пережил резкого перелома, душевного переворота, который достался молодым людям, воспитанным покорными сталинистами и вдруг огорошенным XX съездом. Я из тех, кто постарше, кто читал книги и журналы двадцатых годов, кого учили учителя двадцатых годов, учили самостоятельности и скептическому отношению к газетам. Со школьных лет я умел читать между строк. И когда занавес начал раздвигаться, я был готов пуститься в свободное мышление.
В итоге, написано не мало, можно в библиотеке спросить...
Но молодость осталась позади, зрелость заканчивалась, шестой десяток пошел. Спешить, спешить надо было высказать главное... а дела пошли медленнее. *
Не по моей вине. Все на свете связано. Фантастика, как и любой вид литературы, тоже связана, с той же политикой.
Пришла эпоха застоя. Пришла, застыла, окрепла и начала оформляться административно. Над литературой воздвигся Комитет по печати, который должен был планировать и координировать работу всех издательств. Утверждать, проверять, глядеть, чтобы они не выпускали лишнее, не дублировали... вообще, чтобы один автор не выпускал больше одной книги в год. Конечно, были и исключения для исключительно нужных.
„Темпоград“ вышел у меня через восемь лет, а „Зенит" через пятнадцать.
Сейчас себя спрашиваю: на что ушли у меня эти пятнадцать лет ожидания?
Ждал, конечно, ждал. Но ждал не сложа руки. Что-то другое начинал, что-то продвигал, поденщиной зарабатывал (литературная поденщина это рецензии и редактирование).
И все это время, помня, что годы уходят, что впереди совсем немного, рвался сообщить читателям ВСЕ накопленное.
