И все шло у нас ладно, и уже Сергея представили к очередному званию майора, поскольку предполагалось повышение по службе, — как вдруг грянула резкая перемена в нашей жизни.
Было это в сентябре 1952 года. Сергей пришел со службы необычно рано. Я сразу увидела по его вымученной улыбке: что-то случилось.
В тот день выдали немного муки, я испекла блинчики и предвкушала, как Сережа станет есть и похваливать. Он ел блинчики один за другим, запивал чаем — и молчал.
— Что случилось? — спросила я.
— Ничего.
— Сережа, я ведь вижу. Господи, что еще?
— Да ерунда, — сказал он неохотно. — Чушь собачья. Я его последний раз в тридцать шестом году видел. Ему и полгода не было.
— О ком ты, Сережа?
— Да о Ваське... ну, о сыне... Разве я могу нести ответственность, если никакого не принимал участия...
— Что случилось? — закричала я. — Ты можешь сказать ясно?
— Пришла какая-то бумага. По линии органов. Васька арестован в Москве.
Я хлопала глазами. Он допил чай и перевернул чашку кверху дном.
— Завтра меня вызывают в Балтийск... к особистам...
Наш поселок стоял на узкой песчаной косе — можно сказать, на краю земли. Но мне даже нравилось это: тут у меня был, впервые в жизни, свой дом. Впервые я ощущала себя не квартиранткой, занимающей угол, а хозяйкой. И вот — оказалось, что дом-то мой построен на трясине... Опять стало неуютно, тревожно, как в Питере, когда арестовали Ваню Мачихина...
Из Балтийска Сергей вернулся приободрившийся. Обнял меня, подкинул Ниночку к потолку, она радостно верещала, — потом мы сели на тахту, и я навострила уши.
— Понимаешь, — сказал Сергей, — они получили бумагу. В какой-то московской школе несколько девятиклассников организовали группу изучения марксизма. Заводилой был Васька. Я и не знал, что они в Москву переселились. Лизин муж, Кузьмин, работал в наркомземе. Он Ваську усыновил, дал свою фамилию, а когда его арестовали, Кузьмина тоже взяли, и он заявил, что Васька не его сын, а мой. А я-то уехал, когда ему полгода было, и больше никогда не видел. А они говорят: „Мы понимаем, что вы касательства к воспитанию не имели. Но между вами и сыном могла быть переписка". Я говорю — честное партийное слово, не было никакой переписки, ни одного письма...
— Постой, Сережа. Что-то я не понимаю. Группа изучения марксизма — что в этом плохого?
— Ну... это они так себя назвали. А следствие определило по-другому: молодежная антисоветская организация.
У меня, наверное, был вид идиотки.
— Ну что ты не понимаешь? Лезут в Маркса, ищут... ну, несоответствия между тем, что написано, и тем, что получилось... Дурак Васька! Маркса ему, видите ли, надо читать. В „Кратком курсе" весь марксизм в сжатом виде — читай, изучай, как все люди. Нет. Первоисточники ему, видите ли, нужны.
— Ну и что? Парень хотел сам разобраться...
— То и плохо, что сам! Что может понять в философии безусый юнец? Ему и семнадцати еще нет. Дурак, вот и все!
Я вздохнула. Не знакомый мне дурак Васька арестован за чтение Маркса. Понять это трудно, но факт есть факт. Да мне-то что? Мне нужно, чтобы под ногами была не трясина, а твердь...
— Подполковник, который со мной беседовал, умный мужик. Понимает, что моей вины никакой. Он так и сказал: „Мы понимаем, что вы не виноваты. Мы, говорит, посоветуемся в политуправлении".
Еще прошла неделя, другая — вдруг Сергей мне заявляет:
— Юля, мой вопрос решен. Демобилизуюсь. Ухожу в запас.
— Тебя выгоняют с флота? — Я чуть не села мимо стула.
— Никто не выгоняет, — отрезал он. — Ухожу с правом ношения формы.
— Но ты же не виноват!
— Был бы виноват, другое было бы решение. А так... ну, арест сына тень на меня бросает. Неужели непонятно?
— Что я должна понять?
— Ты действительно наивна или разыгрываешь наивность? Ну, нельзя, нельзя с такой тенью на политработе! Да еще в ударном соединении!
— Не смей на меня кричать, — холодно сказала я.
Еще около двух недель заняло оформление бумаг. Перед тем, как начать укладывать вещи, я спросила:
— Так мы поедем жить в Баку?
— В Баку? — Сергей наморщил лоб.
—- У тебя есть какое-нибудь другое место?
Он покачал головой. Не было у него никакого другого места.
Трамвай тронулся, а я не села, слишком много набилось народу. А мороз ужасный. Я бегу за трамваем, а из-за стекла задней площадки смотрит на меня человек, у него высокий белый лоб с косо упавшей черной прядью и серые глаза. Бегу, задыхаясь, кричу: „Ваня! Не уезжай, Ванечка!" Молча он смотрит, как я бегу, отставая все больше... Трамвай уходит в туманную перспективу Невского... растворяется в вечерней мгле... и только тусклые шары фонарей... только отчаяние одиночества...
Я проснулась в слезах.
Еще не рассвело. Похрапывал рядом Сергей. Я лежала без сна, старая женщина на исходе жизни, и душа у меня заходилась от печали.
Эти сны... Сереже часто снится, как идут по каменистому склону женщины с кувшинами. А мне — мне снится Ваня Мачихин.
