— Не знаю... То есть, конечно, великая идея всеобщего равенства и все такое... Но почему она требует столько жертв?
— Странные вещи говоришь, Юля. Это же закон истории, что старые классы сопротивляются, когда строится новая формация.
— Но ведь новая формация оказалась... Сережа, все оказалось не так, как мы представляли. Не так, как виделось в наших девичьих снах.
— Девичьи сны! — Он хмыкнул. — Нельзя развинчивать, вот что. Вот объявили этот... примат общечеловеческих ценностей. Вместо классовых. И пошло-поехало... развинтился механизм... Нет, Юля, без жестокости у нас нельзя. Если бы твердой рукой...
Телефон не дал ему договорить. Я взяла трубку.
— Мама, — услышала скороговорку Нины, — большая просьба. Мы с Павликом должны уйти, ты приезжай, побудь с Олежкой, а к двум часам мы вернемся. Ладно, мам?
— Вечно у вас как на пожаре. Завезите Олежку к родителям Павлика.
— Гольдберги тоже не будут дома. Мама, очень прошу!
— Хорошо, приеду.
А теперь будет буря. Но Сергей только пробормотал что-то себе под нос. Мне показалось — выматерился. Никогда прежде я не слыхала от него этой словесности, он ее не любил.
На остановке я долго ждала восьмерку на сильном ветру. Троллейбус в сторону улицы Бакиханова не шел и не шел. Я плюнула и села в восьмерку, идущую в обратную сторону. Этот путь — по проспекту Нариманова, мимо Баксовета и Азнефти, — займет немного больше времени, вот и все. Однако на набережной, не доезжая до поворота на проспект Кирова, моя восьмерка застряла. Перед нами стояла вереница троллейбусов. Пассажиры выходили, я тоже сошла и направилась вдоль бульвара к углу Кирова.
Со стороны площади Ленина несся громоподобный шум митинга. Кто-то кричал в микрофон, рев толпы то и дело покрывал его слова. Я вышла к площади и остановилась, пораженная. Она, сплошь запруженная черной людской массой, было как огромная грудная клетка, извергавшая рев неутоленной ярости. На трибуне у южного фасада Дома правительства я видела плотную группу людей, кто-то кричал в микрофон. Среди незнакомых флагов полоскалось на ветру зеленое знамя.
Неподалеку от меня подняли страшный крик женщины. Одна, пожилая, с неистовыми черными глазами, что-то выкрикивала, выбросив вверх руку, показывая четыре растопыренных пальца.
— Что она кричит? — спросила я у стоявшего рядом дородного человека в хорошем пальто и шляпе.
Он смерил меня холодным взглядом и нехотя ответил:
— У нее четыре сына. Кричит, что всех четверых отдаст.
— Как это — отдаст? — не поняла я, но человек отвернулся.
Продираясь сквозь густевшую толпу, я пошла обратно, к набережной. Меня трясло от холода, от ветра с дождем. Только ли от холода?
Троллейбусы наконец тронулись. Я села и доехала до кинотеатра Низами. Торопливо шла по улице Видади и еще издали увидела у подъезда нашего дома красную машину. Поднялась на площадку бельэтажа. Из-за дверей Галустянов неслись крики — ссорились они там, что ли? Я позвонила к своим. Нина отворила, воскликнула:
— Неужели нельзя было пораньше? Мы опаздываем!
— Во-первых, здравствуй, — сказала я, снимая пальто и шапку. — Плохо ходит транспорт. Куда вы спешите?
— Мы записались на языковые курсы, — сообщила Нина, натягивая сапоги, дергая молнию. — Сегодня первое занятие...
— Что за языковые курсы?
— По ивриту. Родители Павлика записались и нас записали. Ну, пока! В два—полтретьего вернемся.
Они открыли дверь, и тут раздался пронзительный визг Галустянши. Я вышла вслед за Павликом и Ниной на лестничную площадку. Дверь Галустянов стояла настежь. Несколько черноусых парней вынесли из их квартиры телевизор. Анаит Степановна цеплялась за полированный ящик и визжала, один из парней отшвырнул ее ударом в грудь. Он зыркнул злыми глазами по нам, оттолкнул Нину, она вскрикнула. Павлик шагнул, заслоняя ее, и тут парень нанес ему быстрый удар кулаком в зубы. Павлик взвыл, пятясь и падая. Нина кричала, я тоже кричала, Анаит Степановна с отчаянным воплем устремилась за похитителями. За ней ковылял полусогнутый Галустян. Парни погрузили телевизор в красную машину, мотор взревел, и машина скрылась за углом улицы Корганова. Галустян хрипло орал им вслед:
— Амшара! Амшара!
Анаит Степановна, плача и стеная, повела его в квартиру. Оба они были не в себе, и пришлось мне звонить в милицию. Тем временем Нина в банной промывала Павлику разбитые кровоточащие губы. Павлик плакал. Злые слезы текли, исчезая в его бакенбардах.
— К черту... к черту, — с шипением вырывалось из распухшего рта. — К чертовой матери...
Нина уложила Павлика на диван, стянула с его длинных ног кроссовки. И он притих.
— Можно здесь жить? — Нина обратила ко мне бледное лицо со страдальчески поднятыми бровями.
Примерно через час к Галустянам приехала милиция. Меня вызвали как свидетеля. Младший лейтенант, толстый и неторопливый, составил протокол. Анаит Степановна плакала, Галустян лающим голосом обличал нынешние порядки, не дающие житья порядочным людям, которые...
— Номер машины какой? — прервал его милиционер.
Выяснилось, что номера никто не запомнил. Помнили только, что машина была красная. Лейтенант поцокал языком, сказал:
