На ночь я приняла снотворное и заснула. Но среди ночи проснулась от пронзительной тоски. Меня будто мама позвала — так явственно я услыхала ее высокий звонкий голос. Сразу вспомнилось: детство, ТРАМ, и мама, молодая, пышноволосая, стоит в ряду синеблузников и выкрикивает: „Эй вы, небо! Снимите шляпу!"... А вот и отец — стоит в сторонке, поблескивает пенсне... Бедные мои, вы еще не знаете, что произойдет с вами... И я еще не знаю... О Господи, какая тоска! Я задыхалась от слез, от горького предчувствия новой беды...
Вдруг Сергей болезненно застонал. Я тронула его за плечо.
— Что с тобой, Сережа?
Он открыл глаза. В слабом предутреннем свете его лицо казалось плоским, даже бесплотным.
— Опять этот сон. — Он прокашлялся. — Эти женщины с горшками. В длинных платьях. Идут и плачут... как будто кто-то умер...
— Принести воды?
— Да что ж такое — всю жизнь этот сон. Охренеть можно...
День наступил пасмурный и ветреный. Дважды Сергей ходил в магазин, там толпа ожидала привоза хлеба, но хлеб все не везли: и Сергей, угрюмый и ссутулившийся, возвращался ни с чем. И без газет: почтовый ящик был пуст.
Когда принялась готовить обед, позвала Сергея в кухню.
— Смотри, это делается просто. Вермишель варится в воде, пока не разварится, потом воду сливаешь. Теперь — открыть мясные консервы и согреть на сковородке, на маленьком огне...
Он уставился на меня:
— Зачем ты все это говоришь? Юля! — Взял меня за плечи и развернул к окну, всмотрелся. — Ну-ка говори, что у тебя на уме?
— Ничего нет на уме... Мало ли... вдруг заболею... Пусти, Сережа.
Нет, у меня ничего не болело. Просто устала жить.
— Юля, — сказал он с необычной мягкостью, — мы прожили долгую жизнь. Сколько передряг вместе выпало — мы пережили.. Так? Надо выдержать и сейчас. Не падай духом, Юля. Слышишь?
— Я не смогу жить без Олежки, — сказала я.
— Да не уедут они! Мы имеем право не отпустить.
— Нет, Сережа. Придется отпустить. В Баку происходит такое, что... нельзя удерживать.
— Ну, посмотрим, — проворчал он. — Видно будет.
Подойдя к окну, он смотрел на Сальянские казармы, перед которыми громоздилась баррикада, составленная из грузовиков, и толпились люди — ни днем, ни ночью не убывали тут пикеты.
Я поговорила по телефону с Ниной. Они с Павликом сидели дома, на службу не ходили, какая там служба... Погромы вроде бы кончились — некого громить, армяне покидают Баку... Сколько, сколько? Я даже не знала, что их так много — около двухсот тысяч... Павлик говорит, что и русских примерно столько же... Никогда я раньше не задумывалась о национальном составе населения Баку. Бакинцы — они и были бакинцами, это — как бы сказать — особая общность.
Я спросила, как Олежка себя чувствует?
— Да так ничего, — сказала Нина. — Хнычет. На улицу хочет. На бульвар. Вы написали бумагу для нас?
— Нет. Все равно, нотариат, наверно, закрыт.
— Напишите, чтоб было готово. Мы намерены умотать как можно скорее.
Она так и сказала — „
Утром следующего дня, девятнадцатого, я не смогла встать — такая слабость навалилась. Сергей испугался. Несмотря на мои протесты, вызвал скорую помощь.
Она приехала часа через полтора. Молодой врач-азербайджанец измерил мне давление (оно оказалось очень низким), наскоро выслушал сердце, определил сердечную недостаточность и выписал кордиамин. Посоветовал пить кофе, есть больше фруктов и зелени — и, сопровождаемый молчаливой медсестрой, ушел.
— Такой диагноз и я мог бы поставить, — проворчал Сергей.
— Кажется, вода пошла, — сказала я. — Слышишь? Налей в ванну и набери во все кастрюли.
И тут зазвонил телефон. Я взяла трубку. Напористый голос с легким акцентом быстро произнес:
— Русские? Уезжайте из Баку! А то армян у нас уже не осталось!
И сразу — гудки отбоя, я и ахнуть не успела.
— Юля! Что случилось? — Сергей подсел ко мне на тахту. — Юля, почему ты так побледнела? Кто звонил?
— Русские, уезжайте из Баку, — повторила я. — А то армян уже не *осталось.
— Да ну, Юля... Хулиганская выходка... Пустая угроза... — Он говорил нарочито бодрым тоном, но я за этой нарочитостью различала тревогу. — Не придавай значения, Юля.
Сергей пошел набирать воду. А когда вернулся, я спросила:
— Сережа, а у тебя в Серпухове совсем никого не осталось? К кому бы ты мог поехать?
— Прекрасно знаешь, что никого нет. И почему так странно спрашиваешь: „ты“, а не „мы“?
Я промолчала. Я чувствовала себя загнанной в тупик. Не могла же я сказать Сергею о своем предчувствии - о том, что вряд ли переживу отъезд Нины и Олежки... Мне идет шестьдесят пятый год — что ж, это немало, в сущности жизнь прожита — и, если учесть, что я не убита на войне и не сидела в тюрьме, — прожита неплохо... Были, были веселые молодые годы... Счастье? Ну, не знаю. А возможно ли счастье в нашем сумасшедшем веке? Живем, как живется, несемся в мощном потоке жизни, — ну, а если вознамеришься постичь умом и овладеть „сырым материалом жизни", то не взыщи — вот судьба Ванечки Мачихина... судьба Котика Авакова...
