– Вы все лоцмана. Знатоки. Речные мастера, – говорил медленно, а правильно, по-сербски, – мне надо, кто проведёт пароход до Чёрной щели. Хорошо проведет, без… – пошевелил пальцем перед лицом, – без всяких капут! Надо очень правильно работать, очень точно, как немецкий автомат! – и Дорнбуш погладил по стволу шмайсер ближайшего эсэсовца. – Понятно вам?
Он приблизился к самому старому лоцману Ионацу, который стоял первым:
– Понимаешь?
– Нельзя сейчас пароход вести вниз, – тихо сказал Ионац, – воды совсем нет!
– Ты не поведёшь! – пренебрежительно бросил Дорнбуш, – ты старый. Боишься за свою старую жизнь.
Он прошёл между шеренгами, расталкивая нас плечами, и внезапно вытащил одного из строя.
– Ты поведёшь! – сказал, как выстрелил.
Мы все вздрогнули. Это был Славко Барвич. Откуда гитлеровец узнал, что он самый лучший?
Славко был самый молодой, но его совета спрашивали старики. Глаз у Славко был, как молния, посмотрит— всё осветит, всё заметит, запомнит в один миг. Расчёт у Славко был, как у горной ласточки, что со свистящего лёта попадает в свою норку. Никто так, как он, не знал Дунай: и над водой, и под водой. Это был лоцман экстра. Капитан экстра. Недаром перед войной Славко Барвич, самый молодой капитан, получил красавицу «Черногорию» – лучшее пассажирское судно всего Дуная. Но как Дорнбуш узнал?
– Ты поведёшь! – сказал он, как выстрелил.
– Я поведу, – тихо, но твёрдо ответил Славко.
Я сразу подумал о Страшном Камне. И все о нём подумали. Глаза опустили, чтобы Дорнбуш мысли не отгадал. Все знали: не будет зря Славко Барвич, наш Славко, браться за страшное дело. Ясно ведь – везти надо войско против братьев, против Скорбота, отступающего к Чёрной щели.
А Дорбушу и не надо в глаза глядеть. Он усмехнулся и сказал:
– Получишь немецкими деньгами. Двойную плату. И от меня отдельно.
– Спасибо, – спокойно ответил Славко.
– Все удобства тебе будут, – он снова усмехнулся, – молодому человеку скучать не годится, но штурмфюрер Дорнбуш заботлив к своим друзьям!
Дорнбуш повернулся и указал на крыльцо. А сам в самое лицо Славко впился глазами.
У меня пальцы похолодели: на крыльце между двумя солдатами стояла Зоряна, Славкова нареченная. Любили они друг друга, юначе, красиво любили. Весь край, весь Дунай на их любовь радовался. С женитьбой Славко тянул, улыбался и на вопросы отвечал:
– Жизнь наладить надо, время удобное выбрать.
Ну, кто же из нас не понимал, что для Славко с Зориной удобное время – это когда тётка наследство оставит! И Зоряна ждала покорно. Улыбалась, как утренняя зорька над Дунаем, и ждала своего Славко…
Страшная на этот раз у них вышла встреча. Но ни один не дрогнул. Славко улыбнулся Зорине, она ему. Потом он повернулся к немцу и ещё раз сказал:
– Спасибо, господин майор!
А мы стояли и видели перед собой Страшный Камень. Был такой на фарватере, на самой быстрине, ниже Тёмной Ады. Острый, как щучий зуб. В полную воду он был не опасен. А в малую… Говорят, раз в сто лет, в самое засушливое лето века, он показывал своё остриё на поверхности. Страшен Камен… Немцы его так и звали «Шрекенштайн». Давно уже нет его. В сорок шестом взорвали советские водолазы. Теперь мало кто помнит…
Дорнбуш смотрел долго. На Славко Барвича, на Зоряну, на всех нас. Славко улыбался, Зоряна улыбалась. Мы все держались как надо. Улыбаться только не могли.
– Ассистента возьмёшь? Выбирай! – сказал Дорнбуш, когда насмотрелся и, видать, остался довольным.
– Возьму. Вот этого, – и Барвич положил руку на моё плечо.
Промолчал я, только поклонился Барвичу, как старшему.
– А остальных, – Дорнбуш повернулся к охране, – запереть, пока не вернёмся!
Все поняли, юначе, что не одному Славко беду на себя принять придётся, но никто вида не подал. Ни один. А Славко снял фуражку, повернулся к товарищам и сказал приветливо и с уважением:
– Простите, мастера, учителя мои и товарищи, что… не в очередь работу получил!
Ехали с Дорнбушем к Дунаю, думали одну думу, что вести придётся… Выехали к причалу, видим: стоит «Черногория», белая, как чайка, под чёрно-красным флагом. Рядом большая чёрная баржа. На ней солдаты, пулемёты, мотоциклы. Набережная оцеплена, портовых никого нет. Немецкие солдаты сами буксир заводят. Дорнбуш первым из машины вышел, галантно руку подал Зоряне, вперёд к трапу пропустил. Славко посмотрел, одно только молвил:
– Буксир покороче надо!
Идём вниз по Дунаю, крутим штурвал с Барвичем по очереди. Рядом Дорнбуш с сигарой. За спиной три эсэсовца с автоматами. Зоряна в кресле сидит, улыбается знакомым местам.
Славко вёл смело и точно, на перекатах отыскивал какие-то канавки, струйки под водой. Ход не убавлял. Только качнётся «Черногория», как стволы автоматов к нашим спинам потянутся… И снова чистая вода, автоматчики успокаиваются. Дорнбуш глазом не моргнул, слова не сказал. Собака его на перекатах на ноги встаёт, а Дорнбуш, сигару не выпуская, собаку ласково похлопывает:
– Руих, Бруно!
Ночь прошла, день прошёл, наступил вечер. Вечер святого Сильвестра, по-нашему – Новый год. Денщик принёс поднос с рюмками. Дорнбуш сам налил: нам кюммель, Зоряне – шартрез.