Рисовая межа привела нас к центральной усадьбе кооператива. Председатель правления, удрученный нашим видом, выделил свободную двухколесную колымагу, и два буйвола за какие-то полтора часа доволокли нас до вожделенного Лекоко.
И тут муссоны решили сделать приличную передышку: небо над Лекоко сияло наутро головокружительной синевой. Синева эта продержалась неделю: ровно столько, сколько нам было нужно, чтобы насладиться купанием в коричневой воде среди серых и рыжих водяных змей...
...Один из рангунских толкователей, к которому я завернул из любопытства (уж очень мрачные картинки были нарисованы на стенах его балагана), настоятельно рекомендовал мне вплотную заняться торговлей рисом и ни в коем случае не подписывать никаких векселей. Взамен он обещал мне, что я непременно приеду в Бирму вторично. Здесь, право же, есть над чем подумать. Не знаю, насколько удачлив я окажусь как рисоторговец и удержусь ли от искушения подписать какой-нибудь вексель, хоть завалящий. Но меня радует мысль, что когда-нибудь, пусть не скоро, я снова окажусь среди друзей, в стране под золотым зонтом.
В Ростове Великом я бываю часто и всякий раз еду туда с каким-то особым настроением. Можно неспешно походить по городу, рисовать и писать, вдоволь поработать в местном музее. Наконец, здесь так легко приходят воспоминания...
Ноги сами ведут меня к Ростовскому кремлю. Среди сияющих белизной стен и золотых куполов особенно приметна могучая четырех арочная звонница. В сквозных пролетах ее еще издали видны огромные колокола.
Колокольный звон. С глубокой древности он сопутствовал жизни народа, созывая на битву, оповещая о пожаре, провожая людей в последний путь, приветствуя возвращение героев о поля брани.
Своими звонами издавна славились Новгород Великий, Псков, Москва. Но такого многоголосия, как в Ростове, все-таки нигде не было. На звоннице ростовского Успенского собора тринадцать колоколов. Самые большие имеют свои имена, данные народом за их голоса. Басистый «Сысой», отлитый мастером Фролом Терентьевым в 1689 году, весит две тысячи пудов. Он дает низкую ноту «до» большой октавы. Два других колокола в тысячу и пятьсот пудов — «Иолиелей» и «Лебедь», отлитые Филиппом и Киприаном Андреевыми в 1682—1683 годах, дают ноты «ми» и «соль» большой октавы, составляя с «Сысоем» мажорное трехзвучие. Из остальных колоколов точно датируются восьмидесятипудовый «Баран», отлитый Емельяном Даниловым в 1654 году, и стосемидесятипудовый «Голодарь», заменивший в 1856 году разбитый древний колокол с тем же именем.
Радостное, праздничное звучание присуще ростовским колоколам. Чуть ли не за двадцать километров от города слышны их голоса. Они словно разрезают небо и несутся навстречу путнику — гостю великого города.
Колокола расположены в звоннице в один ряд. Пять звонарей становятся так, чтобы видеть друг друга. Язык «Сысоя» раскачивают два человека. Когда-то звон производился на три различных настроя по особым нотам, составленным Аристархом Израилевым. В 1884 году в Петербурге вышла его книга «Ростовские колокола и звоны». В ней исследователь воспроизвел нотную запись древних звонов. По чертежам Аристарха Израилева в конце прошлого века были сделаны специальные камертоны. На Всемирной парижской выставке эти камертоны и исполняемые на них ростовские звоны были удостоены «Гран-при» и золотой медали.
Красота и сила воздействия колокольного звона привлекала русских композиторов, использовавших в операх, симфониях, ораториях богатейшее музыкальное наследие народа. Достаточно вспомнить «Ивана Сусанина» Глинки, увертюру Чайковского «1812 год», произведения Прокофьева, Свиридова, Шостаковича.
Все эти композиторы или слышали ростовские звоны, или знали о них. Берлиоз, Шаляпин, Горький специально приезжали в Ростов послушать звоны. Есть сведения, что и Бетховен тоже знал о них. Нотную запись их композитор получил от австрийского посла в Москве. И, как предполагают, свою «Аппассионату» он написал под впечатлением Егорьевского звона ростовских колоколов.
А вы когда-нибудь слышали, как звонят в Ростове Великом? О, это действо особенное! Его надо и слышать и видеть. Знающие люди насчитывают чуть ли не десяток звонов и их вариаций: Ионинский, Акимовский, Егорьевский. Ионафаловский, Будничный... И каждый чем-нибудь да отличается: мелодией, количеством голосов, ритмом.
Вот тишину разрезает маленький колокол-камертон. Словно в школе на переменку звонят. Его чистый голосок раздается минуту-две, пока не вступают колокола побольше. Своими тенорами они разбудили колокола-баритоны. И наконец, слышится сиплый басовый гул главного колокола — «Сысоя». Звонница оживает, начинается действо — ростовские звоны.
