– Какое увольнение? Вы это о чем, Евгений Александрович? –Воронов глядел на Шитова непонимающими глазами. – О каком увольнении может идти речь, когда вы даже той зарплаты, которую у нас получали, своими материалами не отработали? Вот отработаете –тогда пожалуйста, хоть на все четыре стороны… Идите, Шитов, работайте, пишите материалы. У вас же в этом месяце только триста строчек в газете прошло!
Бог ты мой, какие строчки, какая зарплата?! Деньги, привезенные Шитовым из Ноглик, ушли на адвоката, а до аванса еще жить да жить… Но с деньгами – ладно, можно еще потерпеть (Шитов отобрал десятка два лучших книг и отнес их в букинистический магазин, кое-что уже успели купить, так что мелочь на пропитание была). Но вот писать, как прежде, Шитов уже не мог. Словно что-то сломалось у него в душе – окончательно и бесповоротно.
Зато сияло перо Буравчика Неустрашимого, умело копался в вопросах российско-японских отношений Кульков, умно и въедливо писал обо всем на свете Валювич. Шитов им не завидовал, но и ругать – не ругал. Просто ему было грустно. И безразлично все на свете.
И даже когда в газете появился обширный материал, написанный Кульковым со слов Фалеева, а Буравчик вдруг расхвалил директора фирмы "Кондор" Мешкаева, "предпринимателя божьей милостью", Шитов не стал выяснять с авторами отношения. Он просто пошел – и напился в очередной раз. Нет, Шитов отнюдь не был пьяницей, хотя и был из тех, про кого говорят – "не дурак выпить", – в компании, конечно, в компании! Однако в те дни Шитова тянуло в компании часто. И если бы не Ирина, чьи глаза так часто останавливали Шитова на полдороги к стакану, Шитов, пожалуй, на материк так бы и не выбрался.
