— А! Увидел! — обрадовалась вдова. — Да! Это во мне ты елозил своей писькой всю ночь. Во мне! Старой и вонючей колоше, закованной в густой луже дерьма и ссак.
В нос ударил резкий запах, Фёдора начало мутить, но в животе ничего не было, и спазмы сотрясали его организм совершенно безрезультатно.
— Ты будешь страдать вечно, — продолжила вдова, — если не примешь Господа нашего. Не поверишь, что только Он, знает и верит в тебя. Только Он способен простить и подарить тебе покой.
Спазмы прошли, но в голове стоял звон и кружение, перед глазами плавали образы убитых бродяг с отбитыми горлышками в руках, кривые вилы врагов, вспышки света, обнаженная грудь, липкая коричневая лужа. Ему сделалось невероятно плохо. Так плохо, как не было ещё ни разу. Вдруг возникла церковь «Иисуса на сносях». Образ был такой светлый и добрый, что Фёдор потянулся к нему, немного успокоился, представил себя в этой простой деревенской церкви с деревянной, скрипучей дверью и кривыми свечками, мерцающими в полумраке. В нём возникла зависть. Зависть верующим, для которых выстроены эти стены, написаны эти иконы и которых согревает добрым взглядом Иисус. У них есть такой всепрощающий покровитель, такой всё замечающий и всё понимающий друг. К нему можно прийти с бедой, пожаловаться, поплакать, как ребенок на мамином плече. А у Фёдора нет такого покровителя. Нет невидимого, но всесильного помощника, способного поддержать и помочь в любой ситуации.
И Фёдору захотелось поверить, отдаться во власть вымышленного существа, забыться в безропотной вере, развалиться на широком плоту, плывущему по мягким волнам счастья и умиротворения.
Вдова заметила терзания на лице мужчины, замолчала на мгновение, а затем продолжила.
— Только в любви к нему ты обретешь покой. Надо лишь поверить, покаяться и смириться. Ты живешь неправильно, греховно живешь, с приходом веры твоя война закончится.
Брови сжались ещё сильнее. За стенами склада послышались человеческие голоса. За женщиной пришли люди.
— Слышишь, это пришли за мной. Если ты не примешь владычество его, не покаешься, они разорвут тебя на части. Они меня уже неделю ищут. А я им расскажу, что ты меня похитил и изнасиловал!
— Я обедал у тебя вчера. Как я мог похитить тебя неделю назад? Что ты несёшь?
— Слепец! Слепец! Ты слепой! Открой глаза. Ты видишь только то, что хочешь увидеть! — закричала женщина.
За стеной отозвались радостным криком. Люди стали обходить склад, заглядывать в дырки и окна, искать дверь.
— Прими Бога, впусти его в своё сердце, поверь в него, поверь в него! Он есть и он любит тебя!
Фёдор достал пистолет, коснулся холодным металлом лба женщины и нажал на курок. Лицо тряпкой отлетело в сторону, дернулось на привязи тела и опустилось на пол. В тусклом свете заблестела багровыми каплями облезлая стена склада, звоном застрял в голове отразившийся выстрел.
— Нет, — произнес Фёдор. — Нет никого. Я один есть. Один я. И никто меня не любит.
Он опустил пистолет, и в поднятой пыли возникло перед ним белесой дымкой лицо старика. «И пуль у тебя нет!» — беззвучно прошептали сухие губы. Фёдор повернул пистолет, сдвинул предохранитель, вынул обойму и похолодел. Пусто. Вставил обратно, больно сглотнул высохшим горлом, недоверчиво посмотрел на оружие, направил на женщину и согнул указательный палец. Выстрел! Ещё! Снова выстрел! Глаза его заблестели, губы растянулись злой улыбкой. Выстрел! Выстрел! Труп послушно и безучастно принимал пули одну за другой, теплая кровь брызнула на лицо Фёдора, стены наполнились грохотом и взбесившимся, рычащим смехом.
Он выскочил на улицу и увидел людей. Они стояли каменными истуканами вокруг входа, застыв в немом изумлении. Мужики, старики, женщины, дети. Фёдор пробежался взглядом по лицам. Увидел бледного выцветшего старика в мешочной одежде, а рядом с ним вдову. Ту самую, с родинкой. Ту, которую он только что расстрелял. Руки перестали слушаться его, голос сорвался в крик.
— Я не хочу ни во что верить! Я не обязан каяться! Я не грешил! Нет греха! Вы всё выдумали! Я хочу быть свободным! Оставьте меня в покое, уроды!
Он поднял пистолет и выстрелил во вдову. Промах. Ещё! Снова промах! Тогда он выстрелил в деда, в ребенка, стал стрелять по всем без разбора, но ни в кого не мог попасть. Люди стояли перед ним, не шевелясь, как призраки, глядя на него с грустью и состраданием. Тогда он взялся за нож и бросился на ближайшего к нему мужика, но тоже промахнулся, упал в лужу, встал, бросился ещё, но шатаясь как пьяный опять промахнулся. Отбросив с отчаянным рёвом нож, Фёдор встал и бросился в поле. Он бежал долго, весь день, падая и вставая, не обращая внимание на ободранные руки и боль в ушибленных коленках. Грязь липла к ботинкам, лицо драли ветки, ноги скользили и проваливались в ямы, но он вытаскивал их, едва не срываясь в плач, заставлял своё сильное тело двигаться дальше.