— Нет, не китаец. Корпаткин.
— Что Корпаткин?
— Фамилия моя Корпаткин, там же написано.
— Написано, верно, — менты переглянулись.
— Так что у вас?
— Я не знаю эту старуху, первый раз вижу! Как она очутилась в моей квартире? Кто это такая вообще? Может, вы скажете? Заберите её отсюда, она вторглась в чужое помещение и это… мешает мне… — на мгновение он замялся, — жить.
Дежурный открыл второй паспорт.
— А по документам она проживает именно здесь, так же, как и вы.
— Нет, ну… как это? Я её не знаю.
Менты снова переглянулись, весело, но неразборчиво на поясе дежурного скрипнула черная блестящая рация.
— Корпаткина Мария Андреевна, — дежурный поднял вопросительный взгляд. Лифуй нахмурился, сжал губы и уставился на фуражку. — Мать, наверное?
— Да какая мать?! Я же говорю вам — не знаю, первый раз вижу её.
— Мария Андреевна, вы кем приходитесь гражданину?
Старуха раскрыла рот и промычала.
— Она не может говорить, только орёт, — объяснил Лифуй.
Дежурный с удивлением посмотрел на Лифуя и ухмыльнулся.
— И давно она не говорит?
— Сколько себя помню.
— Вот значит как… — кивнул напарнику. — А отец где?
— Отец?.. Отца нет… пропал без вести, поехал куда-то и не вернулся. Я его немного помню, а эту — первый раз в жизни вижу!
— Ну, фамилия одна, может, родственница ваша, раз прописана… с… семьдесят девятого года. Ну-ка… а вы, значит, с девяносто третьего.
Участковый, молча топтавшийся рядом, лениво осматривал квартиру наглым взглядом. Дежурный закрыл паспорта, аккуратно сложил стопочкой, протянул Лифую и, когда тот коснулся своими бледными тонкими пальцами жестких бордовых корочек, зло прошептал:
— Ещё раз вызовешь — отправлю в психушку. Усвоил?
Лифуй сглотнул. Менты ушли. Стоя у лифта, дежурный покачал головой и процедил сквозь зубы:
— Надо же… ни разу не видел… чтоб в таком возрасте…
Проводив тревожным взглядом полицейский уазик, Лифуй вернулся в прихожую и уставился на старую ведьму. Достал телефон, позвонил Варе — глухо.
— Ты откуда взялась, старая кочерга, почему я тебя не знаю?
В ответ старуха неодобрительно покачала головой. Лифуй опустился перед ней на корточки и посмотрел прямо в глаза. Женщина сжалась, съёжилась, втянулась, стала похожа на серую морщинистую черепаху, на высохшее ядро ореха в скорлупе огромного кресла. Какой-то первобытный страх сверкнул в её мутных глазах, выстрелил и пробил Лифуя насквозь, как молния, дотронулся до каких-то скрытых его глубин… до его тайны. От этого прикосновения старуха вздрогнула, напряглась и сузила веки.
Лифуй открыл паспорт и проверил прописку. Всё верно, но до чего же странно. Чертыхнулся, вытянул из пакета бутылку «Мартини» и поплёлся за компьютер.
Вязкий сумрак заполнил комнату, сгустился в углах и под столом, застыл у закрытой двери, как охотник в ожидании жертвы. За окном глупо гудели машины, фонари то загорались, то гасли, будто уходили на перекур, устав бороться с наступившей ночью. Лифуй сделал очередной глоток и поморщился. Осмотрел нетронутые огнём свечи, расставленные вокруг, и печально ухмыльнулся — «не пригодились». Взболтнул бутылку и прислонил к лицу, к самому глазу — тени перемешались со светом, яркие искорки, жидкие цвета, спиралью закрутились маслянистые остатки. Он коснулся горлышка липкими губами, опрокинул в рот, но допить не смог. Бросил, поставил, едва удержал бутылку на столе, шагнул к дивану и бухнулся в мягкие подушки. По голове застучала ватная кувалда, и тело подхватил на лопасть взлетающий вертолёт. «Нет, — Лифуй зарычал в подушку, — знаю тварь… фиг тебе», и вцепился руками в покрывало. Злой пилот поддал газу, и лопасть с человеком сорвалась в сумасшедшее вращение, тело не удержалось, скользнуло в пропасть, полетело в темноту, кувырком, ноги, руки, ударилось, нырнуло, в дребезги разбилось и замерло в жёлтом, зеленоватом свете. В ушах забубнили голоса, шорохи, шаги. Эти разные звуки и формы сложились в две дырявые катушки, огромные чёрные кнопки и ящик, похожий на аудиокассету размером с чемодан. Стол, люди, лица, откуда-то взялись и стоят, смотрят вниз. Девушка. Незнакомая? Или он её знает? Почему-то знает, помнит. Лицо на фотографии, что приставлена к накрытому куском черного хлеба гранёному стакану, это лицо он помнит тоже — это его отец, но девушка молчит, она не говорит с тех пор… с того момента, когда боль… нечеловеческая боль сожгла её разум, чёрные искры посыпались из глаз, забрызгали стол, она посмотрела на Лифуя, открылась, распахнулась, приблизилась, заполнила своим лицом всю комнату, вытеснила свет, воздух, людей, звуки… «Люди живут в нас. Они живут в тебе, а когда умирают — они остаются». Губы не шевелились, она говорила взглядом — укоризненным, жалостливым, просящим, знакомым… «отпусти, уйди, умри». Он отшатнулся, дёрнулся, попытался сбросить наваждение, но увидел зеркало… и отражение… не своё… — Его!
Невидимая водокачка начала работу в желудке, Лифуй дёрнулся и нехотя сел, сдерживая позывы. «Чёрт! Кто остаётся? Кто может во мне жить? Паразиты? Что за бред?» Спазмы усилились, он встал на непослушные ноги и, стараясь не расплескаться, потопал в ванную.