Сараи покосились, заборы кое-где упали. На некоторых домах провалилась крыши. Обочины густо заросли крапивой и мелкими деревцами, но проехать было можно. Домик на въезде в деревню был обитаемым, и тетка в галошах на босу ногу, загонявшая в ограду трех облезлых желтоглазых коз, скороговоркой протарахтела, что – да, ребяты, избу хоть снять можно, хоть, если какая пустая приглянется – так занять, без денег, мол, туристы обычно так и делают, но смотрите, чтобы крыша не протекала. И дальше по улице попадаются пустые дома с целыми стеклами, с дверями. Но лучше проехать до старосты – дом с синими воротами, и он уж сам укажет, где лучше приткнуться. А так-то да, мол, деревня еще живая: дачники даже есть. А козьего молока, ребяты, не купите? А укропу? А огуречиков малосольных, а?
«Огуречиков» они купили, и теперь Янка осторожно держала на коленях трехлитровую банку с изумрудно-зелеными, тесно упиханными меж чеснока и зонтиков укропа огурцами, которые пахли деревенским летом даже сквозь закрученную крышку. Швед не спеша вел тяжелую машину по узкой дороге, выплескивая широкими шинами прозрачную воду из мелких попадавшихся луж. Крапива шуршала по дверцам. Брошенные дома заросли травищей до черных провалов окон, жилые – были аккуратно окошены. Один такой, обитаемый, проплыл справа – за оградой из сетки-рабицы все выкошено под коврик; парники, грядки, детская желто-красная пластмассовая избушка, такая же яркая горка и возле песочника среди разбросанных игрушек – черный лабрадор, лениво приподнявший голову.
– И тут люди живут, – успокаивающе сказал Швед. – А что? Экологично. И молоко козье, говорят, полезное.
Обжитых домов, возле которых стояли машины, торчали полосатые тенты и яркие пластмассовые стулья, мелькали дети и собаки, копошились в грядках пенсионеры, попадалось все больше. Люди тут жили привольно, не теснились. Но брошенные почерневшие хибары с выбитыми стеклами, с просевшими крышами, заросшие дурниной, сорняками и серой ольхой, безмолвно стоявшие меж нарядных обжитых домовладений, наводили жуть. Все равно что гнилые зубы меж здоровых. Мурка старалась не смотреть в черные провалы окон, но взгляд все равно притягивало – а вдруг там кто-то есть и смотрит из тьмы?
– Я в такой брошенный дом не хочу, – тихо сказала Янка. – Ни за что.
– В такой я и сам не пойду. Плесень всякая, зараза, гнилье и все такое. – Швед остановил машину у синих ворот. – Ну, пойду договорюсь.
Он скинул кроксы, всунул ноги в подпихнутые Янкой сапоги, вышел из машины, постучал кованым кольцом. Загавкала собака, потом кто-то подошел, открыл, и Швед скрылся за калиткой, прорезанной в синих воротах. Ворота были добротные, высокие. И забор, тоже синий, на бетонных пасынках, тоже сплошной, высокий – не перелезешь. Без Шведа сделалось немножко не по себе. Янка открыла окно: влетели чистый, верхний шум леса, который виднелся близко за домами, чириканье, далекие детские выкрики – и прохладный, влажноватый лесной воздух. Янка повернулась к Мурке:
– А если правда?
Мурка поняла ее с полуслова: это про «Якову Сусанну Ивановну». Сказала:
– Тогда это, в общем, чудо, да? Янка, знаешь что? Я так хочу тебя обнять, но на переднее сиденье не полезу. Давай ты сюда перейдешь?
Янка быстро поставила банку с огурцами на пол, выскользнула из машины, бесшумно закрыла дверцу, села к Мурке и так же аккуратно и беззвучно закрыла заднюю дверь:
– Я почему-то тут боюсь шуметь… Иди сюда, – она ласково притянула к себе Мурку. – Котенок, но разве такие чудеса бывают на самом деле?
Мурка прислонилась лбом к ее нежной прохладной щеке, вдохнула нежный запах лимончика и счастья:
– Да ты и так с самого начала почему-то ведешь себя как старшая сестра. Если другие люди так покровительственно пробовали себя вести со мной, даже родители, я мгновенно устраивала бунт на корабле. А с тобой – как будто так всегда было, – чтоб не сказать слезливое и честное «Янка, я тебя люблю как сестру», Мурка нашла разумные резоны: – У тебя приятно учиться, тебя легко слушаться.
– Может, это правда инстинкты, голос крови, как говорят. – Янка отвела волосы с лица, достала телефон: – Подними-ка голову…
Она сделала снимок, открыла его, и обе пристально уставились в экран: большеглазые, правильные лица – нежное Янкино и полудетское, резкое Муркино.
– Глаза одинаковые, – прошептала Янка. – Только разного цвета.
– Это потому, что мы обе одинаково ошарашены перспективой. Да ладно тебе, Янк, не переживай так, – Мурка старалась говорить спокойно, но внутри у нее нервно и жалко дрожала какая-то сердечная струнка. – Помнишь, ты говорила, что родители и дети хотя бы нравиться друг другу должны? Так вот: и сестры в идеале должны быть подружками. А мы и так уже подружки.
– Когда мне было столько же, как тебе, у меня так же скулы выпирали – я все тогда худела-худела, титьки свои громадные ненавидела…
– Да не такие уж и громадные.
– Это я сейчас понимаю. А тогда мне казалось, они у меня на нос лезут.
