После этой съемки сапоги они стали держать под рукой. Когда Швед снова завел вечное свое «давайте поедим, и кофе я тоже хочу», и они, кое-как отыскав съезд с асфальта, остановились перекусить, Янка даже в кустики не разрешила им идти без сапог. Мурка охотно послушалась: там у жутковатой «змеиной» церкви успела заметить в камнях у реки узорчатое серо-черное, жуткое толстое тело, уползающее в траву. Орать не стала – но испытанная жуть была такой острой, что ноги немели. И если вспомнить серо-черные тусклые узоры чешуи – немели снова. В джинсах и сапогах в самом деле было спокойнее. Да еще лес этот, высокий, темный – до неба… Отойдешь, и дорогу в пяти метрах уже не видно. Подпорожский район. С плотины через Свирь она успела заметить синие леса до горизонта – но осознала это только сейчас. И тут водятся звери и змеи.
– Сила инстинкта, – Швед вроде бы тоже что-то видел там у церкви в траве меж могил и у речки. – Одно успокаивает: укус гадюки не смертелен.
– Лето в больнице? – проворчала Янка, расставляя коробки и банки на капоте. – Еще говорят, это дико больно. Нет уж. Сапоги и джинсы.
– В джинсах в монастырь не пустят, – Мурка смотрела в телефоне карту. – Тут еще километров тридцать… Вроде. Непонятная какая-то дорога. Как тропа временами – пунктиром идет.
– И в палатке я спать не смогу, – передернулась Янка. – Вдруг заползет.
– Там деревенька какая-то, – Швед тоже изучал карту. – В километре от монастыря, но по другой дороге. У того же озера. Поехали туда, что ли? Там, может, домик снимем. Местные скажут, как оттуда к монастырю пройти… Кошка, ты матери звонила?
– Нет.
– Она что, не знает, что мы едем?
– Нет.
– …Ты что задумала?
– Бабка приняла меня за Ваську. Вдруг и мать примет? Вот тогда-то я все и спрошу. Чего ради она всей семье жизнь отравила. И отцу, и бабке, и нам с Васькой.
Швед и Янка переглянулись.
– А если тоже… Того?
– Она же не старуха.
– Жестоко, – подумав, сказала Янка. – Но ты вообще жестокая, правда, Мурлеточка? Ты вон и за бабку не очень-то переживала.
– Она бы и так долго не прожила. Старая и больная. Жалко, конечно, но… Чего переживать. Горе, в общем, да, но какое-то… Не полноразмерное, что ли. Жизнь ей была дана, так? Она ее как смогла, так и прожила. И жизнь была – долгая. Не то что у Васьки!
– Да ладно, Мурлетка, не расстраивайся. На самом-то деле тебе очень тяжело. И тогда, и, наверное, сейчас.
Тяжело? Нет. Скорей, страшно. Предчувствовать плохое она не умела и, конечно, жалела об этом. А вдруг что-то плохое впереди? За дар предвидеть плохое Мурка, пожалуй, отдала бы весь свой рисовальный талант вместе с японской бумагой и дорогущими красками. Если б он у нее был… Тогда ведь можно было б всех заранее спасать от бед. Тогда бы Васька был жив.
Нет, предчувствий никаких. Просто жутко, и все. И зачем они эту поездку затеяли? Разве с матерью и так не понятно? Нет, не понятно. Почему она никого не любила – разве что Ваську немножко? Но если любят – то берегут, заботятся. Она никого не берегла. Что они все ей плохого сделали? Может, это все из-за бабки? Бабка ненавидела мать, а мать стала ненавидеть бабку, а потом и ее сына – своего мужа, и ее внуков – их с Васькой? За то, что на бабку похожи? Ладно, это все страсти, а врать-то зачем? Бабку жалко. Отца жалко. Себя жалко: вот была бы бабка бабкой, научила бы немецкому, рассказывала бы сказки… Да и бабка с живой внучкой не ту жизнь бы прожила, чем с манекеном из «Детского мира». Уж тогда бы девочка Эля с безжалостными белыми глазами не мерещилась бы!
Ладно, бабкину судьбу не исправишь. Лишь бы не помнить ее всю жизнь как злобную паучиху. Лучше – как девочку Элю, с которой не удалось даже поговорить. Тогда будет не так страшно, а просто грустно.
А пока – жуть. Вокруг – тоже. Тут гадюки и страшный темный лес. Нет, чтоб куда-нибудь поюжнее, повеселее… Надо скорей повидать мать, все спросить и умчаться в город жить дальше. Город – понятен. Природа – пока не очень.
– Да все нормально. Просто мне здесь лес не нравится, – Мурка посмотрела вокруг, потому что в ясные и добрые Янкины глаза смотреть было стыдно.
Посмотрела – и снова ужаснулась: какой космический лес! Елки и сосны, исполинские, утыкающиеся черной хвоей в серое небо, стояли вокруг густо, вплотную к обочине. Ни кустарника, ни мелких деревьев под ними не было – такие громадины никому внизу не дадут выжить, все солнце сами сожрут и все вещества в почве. Этакая силища природы наводила жуть, и даже Швед рядом с серыми или буро-рыжими, в два обхвата могучими колоннами стволов казался гномиком.
– Да, мы тут – жалкие горожане, – Янка тоже смотрела на лес со страхом. – Я такого леса и не видела-то никогда. Жуть. Как в ужасной сказке. А эта дорожка – да прямо куда-то к Бабе-яге в Тридевятое царство.
