Мурка опасливо вылезла из машины. Под ногами захрустели мелкие камешки. На маленькой стоянке никого больше не было. Сыро пахло лесом, мокрыми камнями, водой – северным летом. Небо как будто стало ниже, тяжело прихлопнуло оставшийся в прошлом заречный пейзаж, потемнело. Наверно, будет дождь? Пока Янка доставала термос и припасы, а Швед возился с дорожным фотоаппаратом, Мурка подошла к белому штыку на постаменте и прочитала: «Памятник гидростроителям». Мимо проехал грузовик с карельскими номерами. Она, скучая, проследила его взглядом и заметила на обочине километровый столбик: на синей табличке цифра «1». Начало дороги. Она оглянулась: берег, с которого они приехали, показался таким обжитым и безопасным, что захотелось вернуться.
Ну уж нет. Спокойно. Надо все выяснить. И жить дальше.
Речка широко шумела на перекатах. Зудел комар. Солнышко бледным привидением порой показывалось в сером слое сплошной облачности, но проткнуть его лучами было не в силах. Хотя при этом рассеянном, жемчужно-сером свете без резких рефлексов снимки получались глубокие, полные мрачных цветов северной природы: зелень ольхи, сырое серое дерево, почти черные ели, серебро плещущей воды.
– Так с отцом и не разговаривала больше ни разу? – спросил Швед, принимая из ее рук тяжелый объектив и укладывая в кейс. Уложил в соседний кейс камеру, все закрыл, набросил сверху пледик, закрыл багажник. – Я вот все думаю, а если б мне папаша так сказал: мол, все, не мой, вырос – и вали…
– Так не сказал же. Значит, был уверен в отцовстве.
– Еще как уверен. Я рыжий-то в него.
– А где он живет? Ты с ним общаешься?
– Звонок на Новый год и звонок на день рожденья.
– Значит, он в свое время для тебя другие слова нашел. Но такие же паршивые.
– Да никаких он не нашел. Понимаешь, он в принципе со мной никогда не говорил, – Швед невидяще уставился на деревянную церковь за заборчиком, окружавшим торчащие из густой травищи бедные деревенские памятники. – Я имею в виду, по-настоящему. Только правильные слова, только правильные поступки. Мне в детстве казалось, он из папье-маше. Пустой внутри… Говорящая пустота в фуражке. Знаешь, бывают такие – псевдопатриоты… Мамаев курган, Курская дуга, «Защищать Родину – долг каждого» и все такое – да как только из армии вышибли и он понял, как деньги зарабатывать, моментом в Канаду свалил. Теперь меня пытается учить дела делать… Роль, всегда роль, функция, а не человек, – он еще посмотрел на бедные бумажные цветы на металлических крестах и передернулся. – Может, я и пожалею, что чего-то он мне там недосказал, когда он помрет и во сне являться будет… Только вряд ли. Да ну его. Сапоги-то давай снимем, жарко!
– Страшно снимать, – однако Мурка переобулась в тапки и скорей полезла в машину, стараясь не смотреть в густую траву.
Полчаса назад, когда они подъехали к стоящей на берегу речушки деревянной шатровой церкви, про которую тут же на нарядном стенде было написано, что она чуть ли не семнадцатого века, местная бабка, проходившая мимо, окликнула их:
– Ребяты! А ребяты! Вы тут в тапочках своих в травишшу не лезьтё! Тута гадов тьма, бойтеся!
– Кого тьма? – побледнела Янка.
– Гадов, говорю! Ну, змёюк! – бабка каждую фразу отрубала ладонью в воздухе, смотрела требовательно. Она сама была, несмотря на жару, в старых резиновых сапогах, и в самом деле боялась за них, таких городских, таких нарядных и глупых. – Всегда много тут бывалочё на горке вот с речной стороны, но сёй год – тьфу, пропасть их! Гадюки, говорю, понёли? На днях тут женшшину с Питера, турыстку тож, ужалила гадюка – так пока с Подпорожья скорая приехала, у нее нога аж посинёмши вся… Без сапог в траву не лезьтё!
Янка молча залезла в машину и закрыла за собой дверцу.
– Ясно, – сказал Швед. – Серпентология – это не к Яночке.
– Тут же церковь, – удивилась Мурка. – Святое место вроде?
– Так у них тута подо храмом-та и гнездо, видать, – перекрестилась бабка. – Кто ж туда полезёт их изводить. Вота и расплодились. Да и траву-то косить некому!
– Какая ж это вера, если даже траву косить некому, – Мурка представила клубок ужасных змеиных тел в земляной тьме глубоко просевшего подполья, гнилушки, плесень и вонь под церковью, и ее затрясло. Скорей посмотрела вслед похромавшей дальше по своим делам бабке, а потом на деревянный крест высоко в сером небе. Окружающие темные могучие елки, впрочем, были куда выше. – Я думала, вокруг церкви ни чертей, ни гадов и духу быть не может.
Швед убил комара на шее:
– Так то про действующие, наверно… А это что – памятник зодчества. Так, снимать мы все же будем. Ищи в багажнике сапоги, зря, что ли, покупали?
