Под ногами прыгали, убираясь с пути, мелкие коричневые лягушата. В болоте по сторонам изредка булькали пузыри. Ноги помнили, куда ступать, поэтому она легко перебралась… Почти перебралась. Услышала далекие голоса и быстро, как кошка, шмыгнула в кусты – вернее, в тесно сросшийся пучок кривых елок, березок и ольшин на кочке метрах в трех в стороне от гати. Присела, сжавшись, как могла, в тесный комочек. Котенок недовольно заворочался, перелез с живота на бок и там затих, щекотно уткнувшись мокрым носиком в подмышку. И она сидела, не дыша, и думала только об этом мокреньком щекотном носике, чтоб не думать о том, почему она прячется от любимых и солнечных Янки и Шведа.
– …непонятное место, – разобрала она Янкины слова. – Вроде бы иконки-цветочки-платочки и все такое, а на самом деле как-то не по себе. Что-то не так. Приветливые, «ангела-хранителя» желают или там «господи-спаси», но что-то кажется, их господь – не ладаном пахнет. У них, кстати, там вообще, вот как в церквах, не пахнет. Чем-то другим. Мимо домика одного проходили, запертого, так там вообще этиленом каким-то пахло, как в химлаборатории или… Да как в магазине автозапчастей, где еще и покрышки продают. Химией какой-то агрессивной. Фармацевтикой.
– Ну, вот и сходится, – согласился Швед. – Не зря Кошкин Митя так заволновался. Чем-то тут это бабье в платочках явно не православным занимается.
– У них мужских икон нет, – задумчиво сказала Янка. Ее сапоги, казалось, чавкали в метре от Мурки.
– В смысле?
– Ну, изображений святых – мужчин. Все только женщины. Они повернуты на любви, ага. Или на сексе, что ли… К примеру, я в часовенку вошла, там бабка лет за семьдесят на коленках, лоб в пол, ну, думаю, мешать не буду, молится – и тут слышу, представь, что она в пол бормочет: «Здесь заповеданность истины всей, вечная женственность тянет нас к ней!» А?
– Охренеть… Это вроде кто-то из русских символистов?
– Это «Фауст» Гете! Я стала внимательней прислушиваться, и, знаешь, молиться-то они молятся, да только не на старославянском и не настоящими молитвами, а кто во что горазд и все про любовь… Боюсь даже представить, что они под «Вечной Женственностью» понимают… Приглашали-приглашали, как уж приглашали снова, аж чуть не на сироп все изошли, и сестричку, говорят, приводи обязательно… Говорят, у нас тренинги-семинары по раскрытию женской сущности – и еще по какому-то бреду… Озабоченные они какие-то… Но секретов пока не раскрывали. Так, спрашивали, не желаю ли я познать свою женскую сущность… Ой, топко!
– Держись! На руку… На кой тебе бабы – женскую сущность познавать? Женская твоя сущность только в моих мужских объятиях и раскрывается. Равно и наоборот. Я только с тобой и понял, что это такое – мужчиной быть…
– Спасибо… Я тебя люблю.
– Я тебя тоже.
– А как Мурлетка-то там, кстати? Нервничает?
– Да замкнулась опять. Обозлилась, поди, что я запер. Все-таки есть в ней какая-то сумасшедшинка… Давай ей позвоним? Звони ты, а то она трубку не берет, раз я звоню. Обиделась.
– Я б тоже обиделась, – чуть слышно запиликал телефон у Янки в руках. – Нет, не берет… Может, что-то со связью…
А до Мурки дошло, что телефона-то при ней нет. Что, поговорив с Митей, она положила его на стол, рядом с банкой с огурцами… И брать его теперь там в доме некому. Пиликает пустоте. Вот дура-то…
– Янка, я уж даже спрашивать боюсь: так что, узнала ты Якову эту? – Голос Шведа уже заметно отдалился. – Кошкина «Сусанна Ивановна» – твоя или не твоя?
– Узнала, – совсем тихо, через несколько все больше отдалявших их от Мурки мгновений-шагов пробормотала Янка. – Это она. Моя. Но она меня не узнала. Напрочь. Я не стала открываться. Она там, по-моему, одна из самых сумасшедших… Серая, страшная. Интоксикация у нее… Анемия так без сомнений. Сидит за ноутбуком, что-то там копирует-кроит, распечатывает розовенькие книжечки, опять же про «Вечную Женственность»… И никакие дочери на самом деле ей не нужны…
Последние слова Мурка скорее угадывала, чем слышала. Когда чавканье сапог тоже растворилось в лесном шуме – ветер, что ли, поднялся? – она осторожно встала. Оглушительно заныл в ухо комар. Васька спросил:
– Ну что? Пойдешь дальше?
– А ты бы что сделал?
