Десять минут спустя Мурка мчалась по дороге, одной рукой придерживая мяукающего котенка, а в другой сжимая вымазанную грязью жердинку, хотя болото и страшная гать давно остались позади. Осознала это. Остановилась, шагнула к ближайшей сосне, прислонила жердь. Мельком заметила измазанные болотной грязью свои сапоги – и тут ее опять вырвало, да так, что она упала на колени. Бедный котенок забился и замяукал под майкой. Дрожащей ладонью Мурка поглаживала котенка – и ее тошнило и тошнило… Потом, едва дыша, она долго обтирала сапоги об мох и торчащие из него какие-то темно-зеленые кустики, изо всех сил тараща глаза – чтобы в них отражался лес, ветки, клочки неба вверху, мох под ногами. Чтобы только не видеть того… что… кто там, под бурой, но прозрачной болотной водой.
Во рту было гадко. Отойдя подальше, она нарвала неспелой брусники, засунула в рот, пожевала, выплюнула жуткую кислятину. Нарвала еще горсточку полурозовых ягодок, пожевала. Стало полегче. Заглянула за ворот к котенку: жалкие глазки, глупая морда и уши как локаторы. Он вопросительно пискнул. Она сказала:
– Ну, ничего, ничего. Надо идти дальше. Тут уже близко.
И позавидовала котенку: он-то не видел пупсов… То есть не пупсов. Вовсе даже не пупсов… Хотя три-четыре трупика были размером ровно как утренний пупс из помойки… Один побольше… А еще один – может, года три ребенку… Вот они, мавки-то настоящие, а не из фольклора… Мурку опять согнуло в приступе рвоты. Горькая, горячая желчь хлестала из глотки, а слезы – из глаз. Там были еще младенцы, но она не разглядела толком, сколько… Платьице на каком-то трупике колыхалось в воде… И эти складочки на пухлых обескровленных ручках…
Хотелось подойти к озеру и умыться, смыть слезы, но болото тянулось между дорогой и берегом и не пускало. Вернее, болото и было тут в лесу берегом озера. Пришлось идти так. Хотя, если нарвать пучок травы на обочине и прижать к глазам – становилось легче. И комары – тоже помогали. Если надо от них отмахиваться, быстрее возвращаешься в реальность. И котик за пазухой помогал. Возился, царапался, попискивал – а если гладить, затихал и засыпал.
Когда Мурка вышла из леса и снова увидела прилепившийся к озеру ворох обнесенных высоким серым забором домиков и вагончиков возле полуразрушенной церкви, показалось, что уже смеркается. Но нет. Шестой час вечера примерно. Просто глаза плохо показывают. От стресса. Солнце-то светит, но оно низкое и какое-то серое. И озеро серое, и небо… Трава, правда, обычная. Зеленая. Травища. Густая. А в ней, наверное, гадюки… Озеро… Тут сухой берег, не топкий. Пойти искупаться? Ага. Если они младенцев в болото таскают, далеко все-таки, но младенцы легкие – то что они прячут в озере? Вдруг тоже, кто мешает – и концы в воду? Нет уж…
Но ведь она не будет матери мешать? Она просто спросит… Мурка почему-то забыла, о чем надо спросить. Помнила только, что надо идти… Она ведь – мама… Была. Или все еще – мама?
Почему так трудно выбираться из леса на открытое место? Когда она вышла из лесной тени, по спине будто поползло маленькое ледяное животное – жуть. Наверное, правда наблюдают? Там камеры вон везде… И с церкви эта дорожка из леса – как на ладони. Страшный какой серый забор. И кукольные домики за ним… Почему вообще вся эта местность кажется такой противной? Ведь это всего лишь – две дороги сходятся у церкви, и – озеро большое, зеленые луга, лес вдали? Северный пейзаж? Или это все из-за того, что реальная жизнь тут, вот как раньше люди деревенские жили, с коровами и огородами, умерла: дома брошенные догнивают, церковь полуразрушенная торчит, как гнилой пень? И там за материнским забором прячется не настоящая жизнь, а так? Выдуманная? Ага. И младенцы в болоте – тоже выдуманные? Нет, тут за забором – жизнь еще какая реальная. Только жуткая. Преступная даже.
Но Мурка шла и шла, спускаясь под горку к озеру. Отмахивалась от комаров, поглаживала котенка. Добрый Васька справа и злая Эля слева. Хотя что еще ей выяснять после кучи младенческих трупиков в болотной воде? Или она не выяснять идет? А – мстить? Как? В голове не то что умных, в ней даже просто внятных мыслей не было. До чего глупо! Но она посмотрит в глаза матери и все поймет. Что «все»? Считать ее матерью или нет? Гниют ли в болоте другие ее дети?
Но ведь она – мама. Может, это все плохое – неправда? Может, она все объяснит понятно, по-хорошему?
