Какое, однако, озеро большое… Бездонное, наверно. Другой берег – как на том краю света. Тропинка от леса ближе к калитке монастыря сливалась с накатанной грунтовкой. А у церкви – целая площадка со следами колес. Реальность… Мурка оглянулась на лес – вернуться? Или пойти все же? Она, может, и спрашивать ничего не будет. Ей бы только мать – увидеть… По глазам ведь сразу все понятно. Или – непонятно? Людям свойственно приписывать другим то, что они про них думают… Так, хватит! Оборвав никчемные, механические умствования, Мурка подняла руку постучать в калитку – но та бесшумно и мягко открылась перед ней. За порогом стояла та худая темная тетка с мордой угрихи и скалила мелкие зубки:
– Надумала? Ну, добро пожаловать, деточка!
– Я ничего не надумала, – резко сказала Мурка. – Мне нужно увидеть Якову Сусанну Ивановну. И все. Будьте любезны, позовите ее, пожалуйста.
– А-а, мать Семирамиду, – еще приторней расплылась угриха, шире раскрывая мелкозубый капканчик рта. Но глазки ее прокалывали Мурку злобно, насквозь. – Позвать не могу, она не выходит.
«Семирамида»? Это что, про мать? Кто такая вообще эта Семирамида? Что-то было в учебнике истории про какую-то царицу… А, «сады Семирамиды»! Что, прям тут? Расцвели? Пахнет-то цветами…
– Так входи, что стоять, – снова улыбочка. – Пойдем, спросим. Может, и примет.
И Мурка, как загипнотизированная, перешагнула порог в пышное, красно-розовое, пахучее – хотя что-то маленькое, как котенок в мешке, билось в ней и мяукало, что нельзя, не надо, давай убежим! Настоящий же котишка распластался по животу и замер. Страшно? Ее страх чувствует? Что он вообще понимает, маленький дурак?
– Пойдем, пойдем! Смелее, деточка, – улыбалась угриха. – А меня можешь звать сестрой Зинаидой!
За забором все строения захлебнулись в розовых и красных цветах. Как в парфюмерном облаке. Мурка опознала пионы, розы, циннии, левкои и сдалась. Слишком много разных и всяких. И густой, аж дышать тяжело, запах пионов, роз и химических удобрений. Отовсюду будто несло розовым маслом и фосфатами. Везде клумбы и палисадники. Колотым малиновым кварцитом отсыпанные дорожки, чистота, порядочек, красиво расставленные, будто на базе отдыха, нарядные вагончики и домики. Розовой блестящей краской выкрашены крылечки и наличники. В окошечках – кружевные занавески. В шезлонге под розовым тентом сидела одутловатая беременная в платочке, с очень опухшими ногами, читала «Алые паруса», попивая что-то розовое из бутылки с надписью «святая вода». Из большого домика вышла старуха в белом халате, сквозь который просвечивали трусы в цветочек, протянула беременной какие-то таблетки в больничном стаканчике, остро взглянула на Мурку. В палисадничке неподалеку копошились еще одна беременная женщина с худой, измазанной в черноземе девчонкой лет десяти – сажали цветочки. Мимо прошла девушка с начавшимся облысением (алопецией), в розовеньком платьице – пронесла розовую же лейку с водой женщине с девчонкой. У колодца под резным навесом стояли еще такие же розовые, тоже наполненные водой пластмассовые садовые лейки. На резных же, разукрашенных красным, розовым и белым столбиках навеса над колодцем, в синей тени, мешавшей их разглядеть, висели иконки в золоченых ризках.
– Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, «Мудрость» по-нашему, – потыкала в поблескивающие квадратики с тетеньками в длинных одеждах угриха Зинаида. Сама она тоже была в длинном платье противного бордового цвета, а из-под подола мелькали пыльные ноги в босоножках. И с красным плебейским лаком на неровных ногтях. – Смотри, девчушечка, как благостно-то тут у нас. Истинно женская обитель. А я-то тебя еще там, на Свири приметила, помнишь?
Еще бы. Но еще Мурка помнила и доверчивого котика с белыми лапками. Поэтому только кивнула, стараясь не смотреть вниз, на ее красный лак.
– Тебе тут хорошо будет, спокойно… Все, что ищешь – найдешь… А ты чего к матери Семирамиде? Знаешь ее? Она сама тебя пригласила?
– Да.
– А парень рыжий с девкой его кем тебе приходятся?
– Друзья.
– Парень-то ничо, не лапал тебя? Ты девственница?
Мурка остановилась и безжалостно и остро, как серая Эля, зыркнула на нее. Угриха вздрогнула, но тут же собралась:
– Девственницы-то тут у нас куда как ценюттца… Девственная душенька твоя – большое сокровище… Да не обижайся, куколка, тебе саму себя-то еще искать и искать. Какая из тебя женшшшина, так, костяк один. Но ничо, мы тебе поможем, на путь истинный наставим, что подскажем, за что накажем – так и пойдешь у нас, как цветочек расцветешь-распустишься, потом спасибо скажешь. А то слезы смотреть, какая ты вся, будто в оковах… Худенькая такая, глянуть не на что… Но ничо-ничо, исправим тебя. У нас тут лекарств много. – Она ткнула наманикюренным пальцем в домик из трех соединенных друг с другом вагончиков. На каждом ногте на руках у нее блестел лак разного цвета. Со стразиками даже. Вся радуга. Только криво наложенная. – Мы тут хорошие деньги зарабатываем. Прямо экологическое химфармпроизводство. И ты потрудишься, нам работницы нужны. Трудницы то есть.
