…«Только сны»…
Сокрушенный, Зигфрид чуял, как Золотая Змея собиралась запеть свои гнусные песни, хороня непокорного гиганта.
Собиралась, но не собралась, а застыла в старческом бессилии…
…И вот наконец он услышал лошадиный ход…
Кто-то мчался на него с далекого холма, попирая копытами бедную землю.
С удивленьем Зигфрид узнал, что летел на него кентавр… держал над головой растопыренные руки… улыбался чуть-чуть страшновато.
Его вороное тело попирало уставшую землю; он обмахивался хвостом.
Глубоким голосом кентавр кричал ему, что с холма увидел розовое небо…
…Что оттуда виден рассвет…
Так кричал ему кентавр, промчавшись, как вихрь.
…И понесся вдаль безумный кентавр, крича, что он с холма видел розовое небо…
…Что оттуда виден рассвет…
Утомленный Зигфрид, наконец, уснул. Наступило долгожданное забытье. Ему снились лебеди, которые пролетали над замком, в котором весенею ночью умирал старый король. Молодой сын склонился над стариком.
Нехорошим огнем блистала корона в седых кудрях.
Освещенный красным огнем очага, заговорил король беспросветною ночью: «Сын мой, отвори окно той, что стучится ко мне. Дай подышать мне весною!»
Ветер ворвался в окно, и с ветром влетело что-то, крутя занавеской.
Одинокий прохожий услышал, как умирали в окне старого замка. И были такие слова из окна: «Еще порыв, и я улечу… Будешь ты славен и могуч, о сын мой!»
«Ты выстрой башню и призови к вершинам народ мой… Веди их к вершинам, но не покинь их… Лучше пади вместе с ними, о, сын мой!»
Перестала колыхаться занавеска в стрельчатом окне замка: поникла.
И не знал прохожий, что было, но понял, что — ночь.
Беспросветная ночь…
Толпы северных богатырей собирались к древнему трону, а у трона король молодой говорил новые речи, обнимая красавицу королеву, юную жену свою.
Зубцы его короны и красная мантия сверкали, когда он встряхивал вороными кудрями — весь исполненный песни.
Он говорил о вершинах, где вечное солнце, где орел отвечает громам.
Приглашал встать над пропастями.
Он говорил, что туманы должны скрыться, сожженные солнцем, и что вся ночь — заблуждение.
Огненным пятном горели одежды королевские пред троном, а кругом стояла гробовая тишина.
Хмурились воины, потому что он говорил о сумраке рыцарям сумрака, и только юная королева восторженно слушала эти песни. Глаза ее напоминали Зигфриду глаза Золотой Змеи.
Солнце село. В стрельчатые окна ворвался багрово-кровавый луч и пал на короля. И казался молодой король окровавленным.
В ужасе королева отшатнулась от супруга своего.
Усмехались седые странники, сверкающие латами на стенах, радуясь желанному наваждению.
Из открытых дверей потянулись вечерние тени, и толпа северных богатырей окунулась в тень.
И сквозь тень выступали лишь пасмурные лица закованных в сталь воинов, искаженные насмешливой улыбкой.
А кругом была тишина.
Поник головою король. Черные кудри пали на мраморный лоб.
Он слушал тишину.
Испугался. Забыл слова покойника. Убежал с королевой из этих стран.
Они бежали в северных полях. Их обливало лунным светом.
Луна стояла над кучкой чахлых, северных берез. Они вздохнули в безысходных пустотах.
Королева плакала.
Слезы ее, как жемчуг, катились по бледным щекам.
И тоска окутала спящий город черным пологом. И небо одиноко стыло над спящим городом.
Туманная меланхолия неизменно склоняла дерева. Стояли дерева поникшие.
А на улицах бродили одни тени, да и то лишь весною.
Лишь весною.
Иногда покажется на пороге дома утомленный долгим сном и печально слушает поступь ночи.
И дворы, и сады пустовали с наклоненными деревами и с зелелеными озерами, где волны омывали мрамор лестниц.
Иногда кто-то грустный, всплывал на поверхность воды. Тихо плавал, рассекая седым челом водную гладь. «Савва! Савва!» — доносилось из небытия ночи.
На мраморе террасы была скорбь в своих воздушно-черных ризах и с неизменно бледным лицом.
К ее ногам прижимался черный лебедь, лебедь печали, грустно покрикивая в тишину, ластясь.
Отовсюду падали ночные тени.
Почивший король приподнял мраморную крышку гробницы и вышел на лунный свет.
Он сидел на гробнице в красной одежде, отороченной золотом и в зубчатой короне.
Увидел грусть, разлитую по городу, и лицо его потемнело от огорчения.
Он понял, что его сын бросил эту страну.
И он пригрозил убежавшему сыну мертвой рукой и долго сидел на гробнице, подперев усталой рукой старую голову.
А молодой король с королевой бежали в пустынных полях. Их окачивало лунным светом.
Луна стояла на кучках чахлых, северных берез, и они вздохнули в безысходных пустотах.
Король плакал.
Слезы его, как жемчуг, катились по бледным щекам.
Наконец, беглецы углубились в леса и много дней блуждали между деверьев. Стволистая даль темнела синевой. Между стволов ковылял козлоногий лесник, прячась где-то сбоку.
Еще водились козлоногие в этом лесу.
Но беглецы не смущались, и когда нашли лесную поляну с одинокой мраморной башней на ней, то начали взбираться на вершину той башни.
Король с королевой впервые всходили к вершине.
Утро смотрело на них хмурым взором, когда они поднимались по витой беломраморной лестнице, заглядывая в боковые окна.
