Может, ему следовало тоже записку оставить? А с другой стороны – ну что, что бы она ему написала? Нет, не надо записки. Он и сам все поймет. А сейчас – пусть плачут скрипки и флейты…
– Милая, вам плохо? – услышала над головой слабый дребезжащий голос.
Открыла глаза, уставилась удивленно в склонившееся над ней старческое лицо с выбритой до изнеможения тонкой серо-голубой кожицей. И запахом одеколона повеяло – старомодным. А, тот самый дедок, Козлодоев который…
– Вам помочь, милая?
– Да с чего? – не то чтобы огрызнулась, но вышло все равно грубовато, даже для безобидного Козлодоева перебор. Может, он из лучших человеческих побуждений подвалил? И спохватилась, добавила вежливо: – Нет, спасибо, ничего не надо, у меня все хорошо.
– Да как же хорошо, милая, я ведь не слепой! У вас лицо абсолютно трагическое! Ваше лицо плачет без слез, милая! Может, вам надо выплеснуть из себя что-то? Я к вашим услугам, я отлично умею слушать. Сейчас я рядышком с вами присяду, и…
– Отвали, а? – Снова пришлось включать грубость, потому что Козлодоев, отклячив худую задницу, и в самом деле уже мостился присесть «рядышком».
– Что? Не расслышал, простите?
– Отвали, говорю. Или еще раз повторить? Иди, присмотри себе другую милую.
– Фу, как грубо… Как некультурно… А с виду такая привлекательная, такая трагически прекрасная дама с драмой на лице.
Юля усмехнулась грустно. Надо же – дама с драмой… Вот и для нее определение найдено. Сволочь ты, Козлодоев, такую музыку внутри оскорбил. Теперь и не звучит уже. Обиделась. Зато вон электричка подходит.
От вокзала взяла такси, не стала звонить Гоше. Нет, он бы примчался, конечно, встретил, это без вопросов… Ладно, сама как-нибудь. Гоше можно и потом объявить, что пренебрегла подаренным отдыхом.
Квартира встретила идеальным порядком и одиночеством. Значит, Гошка здесь не бывал в ее отсутствие. А впрочем, чего она к нему привязалась? Ну не бывал… И вовсе не в этом дело. Вернее, одиночество квартирное не в том состоит, был здесь Гошка или не был.
Да, теперь это определенно чувствуется. Теперь вообще все по-другому чувствуется. И она тоже – другая. Неприкаянная, будто сомлевшая после тяжелой болезни. Как дальше-то жить? Надо ведь жить, суетиться как-то, заставлять себя. Телевизор включить, чтобы убить тишину, кофе выпить, позавтракать, душ принять, вещи разобрать. Гошке позвонить, наконец!
– Гош, привет, я приехала.
– В смысле – приехала?!
– В том смысле, что я уже дома. Отдохнула, хватит. Не хочу больше.
– А чего так? Вроде погода нормальная. Или случилось что?
– Да нет, ничего не случилось. Пансионат прекрасный, соседка хорошая попалась…
– Правда?! Она тебе понравилась, мам? Ой, как я рад!..
– Хм… Я тебя не узнаю, Гошка. С чего вдруг такая радость к подробностям, не понимаю?
– Ну… Просто мне интересно… Хорошая, говоришь, соседка?
– Да обыкновенная, какую уж случай послал. Правда, она с приветом немного… А в общем и целом – вполне ничего. Даже подружились потом.
– И телефонами обменялись?
– Нет, не обменялись. Зачем мне ее телефон?
– Ну как же?.. Обычно женщины после отпускного знакомства меняются телефонами. Потом встречаются, в гости одна к другой ездят.
– Нет, мы не обменялись телефонами. Тем более не намеревались встречаться и ездить в гости. Мы не увидимся больше никогда.
– А почему, мам?
– Потому что это исключено. Я никогда и ни за что не стала бы ей звонить, даже под пыткой. И вообще, чего ты ко мне пристал с дурацкими вопросами? Ужасным занудой становишься!
– Нет, мам, это не занудство. Тут другое… В общем, я должен тебе кое в чем признаться… Даже не знаю, как начать… Ты меня сейчас немного в угол загнала.
– Что, твоя Варя беременна?
– Да при чем тут это!
– Значит, все-таки беременна.
– Ладно, мам, давай так поступим… Я тебе вечером все расскажу. Мы с Варей придем вечером и все тебе расскажем.
– Ладно, валяйте вечером. Как хотите. Тоже мне, секреты полишинеля. Ну беременна, что ж теперь! Надо обязательно это событие с интригой преподнести? Не узнаю тебя, Гош.
– Ладно, до вечера, мам.
– До вечера…
Юля нажала на кнопку отбоя, забралась с ногами на диван. Не хотелось ничего делать. Ни кофе пить, ни завтракать, и уж тем более вещи разбирать. А надо еще в супермаркет идти, какие-то продукты для ужина покупать, в холодильнике мышь от скуки повесилась. Хотя до вечера еще далеко, успеется.
Как тихо. И внутри тихо, и скрипки с флейтами не надрываются. Наверное, это не тишина, а боль. Досада болит. Криком кричит от боли.
