Мы все собрались в темноте, моя мать Азалаис и я, мы стояли сразу же позади доброго человека и Раймонда Белота, вместе с Гильельмой Бенет, которая привела нас сюда. Гаузиа хотела разжечь огонь в очаге, но Раймонд Белот зашептал ей, что ничего делать не надо. Он зажег восковую свечу, которую поставил у изголовья больной. Эксклармонда открыла глаза, и в них появился отблеск радости. А может, это в ее глазах отражалось пламя свечи? Однако я была уверена, что она нас узнала и попыталась улыбнуться, в то время, как мы все, упав на колени, просили благословения у доброго человека.
— Пусть Бог благословит вас, пусть Он сделает из вас хороших христиан и приведет вас к счастливому концу…
Андрю Тавернье, монашеское имя Андрю де Праде, бывший ткач, необычайно серьезно, нахмурившись, смотрел на больную, так что видны были все мелкие морщинки у его насмешливых глаз. Он был одет в черный баландран, препоясанный широким кожаным поясом; его лицо скрывал низко опущенный капюшон, из-под которого выглядывали пряди начинающих седеть волос. На плече у него была котомка, которую он положил на сундук. Затем он повернулся к молодой умирающей женщине и внезапно протянул к ней руку. Гаузия Клерг упала на колени у ложа своей дочери и тихо заплакала: «Доченька моя, доченька, вот господин, добрый христианин, пришел, чтобы принять тебя, чтобы спасти твою душу. Хочешь ли ты этого?»
На этот раз Эксклармонда улыбнулась уже по-настоящему и сказала слабым голосом, но очень явственно, что да, она хочет, и тоже протянула руки к доброму человеку. В свете свечи я видела эти бледные, дрожащие руки, не достающие до большой, сильной руки доброго человека, которая, казалось, звала ее. Потом Андрю де Праде покопался в своей котомке и достал толстую потемневшую книгу, которую положил на ложе умирающей. Он говорил тихо, щуря и прикрывая глаза, а потом положил на лоб Эксклармонды открытую книгу, а на нее свою большую правую руку. Он говорил долго, глухим и низким голосом. Одна слеза за другой медленно катились по впалым щекам больной. Я сама не все понимала, но знала, какие именно слова произносит добрый человек серьезным и немного напевным голосом. Слова Утешения. Все мы, кто помогал, замерли. Моя мать, Азалаис, я и Гаузия Клерг взялись за руки. Отче святый, прими Свою служанку в справедливости Твоей, и сошли на нее благодать и Духа Святого. Поклонимся Отцу и Сыну и Святому Духу. Отче наш, который на небесах, да святится имя Твое…
«Но избави нас от зла», — сказал добрый человек. Теперь Эксклармонда избавлена от зла. Ее грехи были отпущены, ее душа была спасена. Она умерла через три дня.
— Не плачь, утешься, — сказала моя мать, Азалаис, Гаузии, выходя с кладбища, — душа твоей дочери теперь в хорошем месте, лучшем, чем этот мир… — Однако, ее глаза тоже были полны слез. Старая Гильельма Фауре, маленькая вдова, вся черная, которая никому не сказала даже злого слова — она тоже получила такое же добро, и у нее была та же улыбка на лице, и мы все были с ней, как и с Эксклармондой, мы принесли ей всю нашу любовь и все наше рвение, во тьме маленького дома, при пламени восковой свечи, вместе с добрым человеком, приходящим ночью…
