Раймонд Маури оставил свои мрачные мысли и повернулся к гостям. Четверо мужчин — отец, двое старших сыновей и добрый человек Фелип де Талайрак, монашеское имя Фелип де Кустаусса, сидели за столом; Гильельма и Азалаис поставили на стол дымящийся и вкусно пахнущий котелок, наполнили свои миски тушеной в оливковом масле капустой и уселись на лавке позади очага, вместе с детьми — чернявым Жоаном и рыжеватым худеньким Арнотом. Когда все уселись, и женщины поставили миски на колени, добрый человек медленно поднялся, и какое-то время оставался неподвижным, стоя за столом. Потом он взял в правую руку убогий круглый хлебец, завернул его в белую салфетку, конец которой положил себе на плечо, склонил голову, полузакрыл глаза и тихо пробормотал какие-то неразборчивые слова. Все смотрели на него и слушали. Отец видел его в профиль, а Гильельма смотрела ему в прямо лицо, тщетно пытаясь читать по губам то, что он произносил. Наверное, это по-латыни. Фелип был еще совсем молодым человеком, небольшого роста, с гладко выбритым лицом, острым носом и пронизывающим насквозь взглядом. Когда он говорил, его слова будто обладали какой-то естественной и непреодолимой властью. Перестав шептать про себя слова молитвы, он поднял голову, обвел всех присутствующих проникновенным взглядом, посмотрев каждому в глаза, и очень выразительным голосом заявил:
— Вот хлеб, благословленный добрыми христианами, хлеб Слова Божьего, преломляемый между людьми в память Тайной вечери Христа и апостолов Его. — Молодой монах разрезал хлеб на столько кусков, на сколько было возможно, раздал каждому по кусочку, и добавил с улыбкой, перед тем как сесть за стол снова. — Видите, как лгут попы: они произносят над хлебом те же слова, что и мы, но заявляют при этом, что хлеб становится Телом Христовым. Однако вы же сами видите, что это неправда. Мы же, когда мы благословляем хлеб, то просто говорим правду и называем его тем, чем он есть на самом деле: благословленным хлебом.
Трое Маури, отец и старшие сыновья, заулыбались в ответ Фелипу. Азалаис глядела на проповедника, задумавшись о чем-то. Гильельма, жуя хлеб, представляла себе вечерю Иисуса Христа: разноцветные завесы, подобные витражам, красивых молодых людей с таинственными улыбками, освещенных далеким светом, словно падающим из церковных окон, тем светом, в котором все видится так, будто этого не может быть, будто это во сне. Стекла окон сияют тем же неземным блеском, какой она видела в церкви Сен — Винсент в Аксе. И сами витражи подобны каменным окнам замка, только больше. Похожие, но более широкие, высокие, и свет, бьющий из них, ослепительный, как солнце, проникающее в открытые слуховые окошки, проделанные в досках у основания крыши. И Гильельме казалось, словно этот свет вошел в их дом, затопив в своем сияющем блеске руки гостя…
Фелип де Кустаусса принес очень плохие вести. Покинув Тулузэ, он немедленно отправился в Сабартес, чтобы встретиться с Гийомом Отье и Андрю де Праде в одной из деревень на горных карнизах над Аксом или Тарасконом. Пейре и Гийом Маури, возвращавшиеся из Разес, присоединились к нему в Белькер, в доме одного из добрых верующих, и провели его до Монтайю. Добрый человек говорил тихо, ясным и чистым голосом, но об очень печальных вещах. Инквизиция диацеза Тулузы начала скоординированные действия с Инквизицией диацеза Каркассон. В доме на улице Этуаль, в Тулузе, умерла добрая женщина Жаметта, умерла после долгой болезни, как раз перед волной преследований. Пейре Бернье, его жена Сердана и он сам, Фелип де Кустаусса, похоронили ее в саду одной доброй верующей.
Она, эта добрая христианка, не дожила до тех ужасов, которые начались позже. Она умерла до того, как начались облавы. Облавы и «зачистки» целых деревень. Информаторы, доносчики, шпионы, предатели, ищейки Инквизиции — все это злобное отродье доставляло огромное количество точной информации. Жители Борна, Верльяка на Теску, Монклера в Кверси, Ла Гарде де Верфей, и других мест — все они, связанные и под конвоем, были доставлены в Дом Инквизиции в Тулузе, в Нарбоннский Замок. Облавы начались и в самой Тулузе. Вся эта операция была методично скоординирована с действиями каркассонского инквизитора, Жоффре д’Абли, который одновременно организовал розыск в Лаурагэ, и особенно в Верден — Лаурагэ, Лабеседе и Прунете, где верующие особенно многочисленны и преданны. К счастью, Пейре из Акса и его сын Жаум в это время находились в Альбижуа. Сам он, Фелип, бежал вместе со своим послушником и учеником, Раймондом Фабре, которого теперь все нежно называют Рамонетом, в сопровождении Гийома Фалькета. Они несколько недель прятались во Флеранс, в Гаскони, в диоцезе Ош. Но Пейре Бернье, который решил вернуться в родную деревню, в Верден — Лаурагэ, был арестован вместе со всеми взрослыми жителями своей деревни и приведен в Каркассон, чтобы предстать перед Монсеньором Жоффре д’Абли.
— Он ничего не скажет, он никого не выдаст, нечего беспокоиться, — внезапно заявил добрый человек. — Это настоящий друг.
Все опустили головы.
