— Хорошая порода овец должна давать и шерсть, и мясо, и молоко. Иначе, как тогда людям жить?
Закончив трапезу, трое друзей отправились на берег Тоуйре вдоль по дороге, ведущей до самих блистающих на горизонте Пиренеев, по дороге, то утопающей в тени зеленых садов, то освещаемой лучами послеполуденного солнца. Пейре, Бернат и Фелип шли, вежливо приветствуя встречных, которых встречали на дороге и в садах, обмениваясь несколькими словами то с одним, то с другим. Мало — помалу дорога пустела, а сады сменялись полями и лугами. У излучины реки под обрывом, в тени растущих купами гибких верб, молодые люди уселись на траву, положив рядом свои посохи. Над ними высился город, окутанный радостным и возбужденным гулом. Настало время долгожданного отдыха и развлечений, как и пристало на ярмарке. Но трое друзей сохраняли серьезное выражение лиц.
Сначала Филип де Кустаусса сообщил, что в прошлом месяце в Верльяке возле Теску, на границах Кверси, был крещен Рамонет Фабре.
— Я сам ходил за ним во Флеранс, Гасконь, где он заканчивал свой период испытаний. Мы вернулись вместе, и я проводил его к нашему Старшему, Пейре из Акса, в дом Пейре де Клайрака, возле Теску. Это Старший его крестил. А мы помогали, Пейре Санс и я…
Бернат, немного помолчав из вежливости, обернулся к своему другу Пейре. Ему не терпелось заговорить о Гильельме:
— Значит, Пейре, ты видел свою сестру. Ну и как она?
Пейре попытался вложить в свой ответ всю горечь иронии, не в силах скрыть одолевавшие его чувства:
— Очень хорошо! Настолько хорошо, насколько можно жить с кровоподтеками на руках, с синяком под левым глазом и с таким выражением лица, словно она решила уйти, хлопнув дверью. Ее муж на самом деле грубая скотина, он не останавливается даже перед тем, чтобы избить ее. Сегодня ночью мне пришлось вмешаться. И пусть мне попробуют сказать, что он ее муж, и что у него есть все права на нее — некоторых вещей ни один брат на свете не выдержит!
Бернат закусил губу, сжал кулаки, а его взгляд потемнел от гнева. Потеряв терпение, он воскликнул:
— Ни брат, и никто другой! Я уже говорил о том, что положение стало невыносимым. Но это твой отец поступил дурно, и, зная, что потом может быть поздно, не раздумывая, отдал ее человеку, способному так с ней обращаться. Потом он оправдывался, что думал только о ее счастье и считал ее мужа храбрым малым, той же веры, что и она. Ты же помнишь — я видел ее, и мы вдвоем с ней говорили — так вот, когда я виделся с ней в Монтайю, в марте, она сама мне призналась, что не хочет оставаться со своим мужем ни живой, ни мертвой. И что она готова на все, даже уйти от него одной и бродяжничать по миру…
Тут вмешался добрый человек Фелип де Кустаусса, заговорив мягким, но властным голосом:
— Тихо, друзья мои. Уже слишком поздно говорить, но еще рано действовать. Я бы хотел сам с ней побеседовать. Ты говорил, Пейре, что она должна придти сюда. Хорошо. Здесь я с ней и поговорю о том, что она может вынести, а что нет, и по какой именно дороге она желает следовать. И если она подтвердит то, что говорила Бернату, то только в этом случае мы начнем действовать, чтобы помочь ей.
Пейре сделал нетерпеливый жест, желая возразить. Но до того, как он заговорил, добрый человек, все так же сидя на траве, продолжил тоном более нравоучительным, чем обычно:
— Помогать нашим братьям и друзьям — это наша обязанность. Пейре, твоя сестра Гильельма — добрая верующая, но она на плохой дороге. Мы не можем оставить ее в отчаянии, не можем позволить ей и дальше вести жизнь, которую можно приравнять к разврату, жизнь, которую можно назвать проституцией! Но мы должны думать не только о ее счастье, но также, и прежде всего, о ее Спасении! И если она действительно хочет служить добрым христианам, как она заявила Бернату, то ей следует встретиться с добрым верующим, рядом с которым она могла бы жить в своей вере и служить добру. В Разес, в Каркассэ и даже в земле д’Ольме и в Сабартес наша Церковь в большой опасности их — за расследований Инквизиции Каркассона. В Тулузэ, в Альбижуа, в Кверси и Лаурагэ ситуация ненамного лучше, но там, по крайней мере, нас не знают в лицо, и мы свободно можем приходить туда, а верующие там многочисленны и преданны нам. Ты ведь уже знаком с Гийомом Фалькетом и Пейре Бернье, из Верден — Лаурагэ? Мартин Франсе из Лиму тоже стал беглецом. Конечно, очень многих верующих вызывают к инквизитору Тулузы, и через несколько месяцев их ожидает приговор. Но большинству удается выйти, не признавшись ни в чем особенном, и они становятся только храбрее и ревностнее. Как видишь, Пейре, все неплохо складывается.
Обращаясь к Пейре, который все смотрел на него вопросительным взглядом, добрый человек Фелип стал объяснять более детально:
