— Пейре, Пейре, — ты же знаешь, что Гильельма остается со мной, и она это делает по собственной воле. И если я уж стану ее мужем, то даже Монсеньор Жоффре д’Абли вряд ли сумеет рьяно вмешаться в это дело, здесь ему не Разес. — Он иронически улыбнулся, а потом очень нежно добавил. — Что касается Гильельмы, то для нее я буду больше, чем муж. Я буду ей другом и братом. Мы будем вместе вести жизнь, достойную добрых верующих. Не бойся, я смогу защитить ее.
Вечером, после того, как они обсудили все подробности своего предприятия, двое настоящих пастухов и один переодетый, все так же с посохами в руках вернулись на ярмарку и смешались с возбужденной, разношерстной толпой. Пейре и Бернат надолго застряли у загородки с баранами — мериносами, продолжая страстно обсуждать то, о чем спорили утром. Животные эти какие-то квелые. Не будет с них хорошей поживы, особенно во времена голода, который неотступно преследует людей каждую зиму. Фелип тоже прислушивался к разговорам вокруг. Он услыхал, как критикуют доминиканцев, торгующих индульгенциями, и не удержался, чтобы тоже не сказать пару язвительных слов, нашедших отклик у публики. Раздались смешки. Было понятно, что в глубине сердец люди не очень-то любят братьев — проповедников, не спешат раскрыть им свои кошельки. Тем не менее, было очень опасно публично произносить такие слова.
Оба пастуха немедленно увели оттуда своего доброго человека, который мог слишком увлечься и начать открыто проповедовать, и стали разыскивать дорогу к харчевне. Перед тем, как покинуть площадь Меркадаль, Пейре и Бернат купили сушеной рыбы и новый
— Зачем вам нужны такие траты? — говорила она, — положите вашу рыбу вместе с нашими продуктами в этот большой котел, где уже варится еда. Сварите там свою часть, и дешевле заплатите за огонь!
— Да мы видим, что этот ваш большой котел, хозяйка, уже и так переполнен. — ответил Пейре, смеясь. — Лучше одолжите нам большую крышку, чтобы наш бульон был понаваристее, а я положу еще туда трав и порей.
Но крышка, которую дала хозяйка, вся была покрыта жиром, толстым слоем жира, оставшегося от жарки и тушения мяса и сала, а эта варварская пища находилась в абсолютном противоречии с постоянными постами добрых людей. Присев на корточки у очага, Бернат пытался оттереть крышку как можно чище, чтобы удалить остатки жира, а изумленная хозяйка не сводила с него глаз. Потом оба товарища присматривали за своим котелком, пока варилась рыба, чтобы в их котелок не попала ни одна капля бульона, которая могла бы осквернить Фелипа. И только тогда Бернат позвал доброго человека за стол. Когда они все, наконец, уселись за вечернюю трапезу, Фелип так же тайком благословил хлеб, как и в прошлый раз, и разделил его со своими товарищами. Потом он посоветовал Пейре купить у хозяйки харчевни яиц, чтобы она видела, что они их съели, и чтобы не вызывать подозрений. Бернат поставил перед Фелипом полную миску рыбы, плавающей в пахучем бульоне, потом вытащил остальную рыбу из котелка, вбил туда яйца и размешал их. Никто не догадался, что только двое из троих гостей ели эти яйца, а третий ел только хлеб и рыбу.
Ночью они спали в общей зале, Бернат и Фелип на одной кровати, а Пейре на другой, рядом с каким-то неизвестным, храпящим во все горло. Посреди ночи Пейре открыл глаза, услышав скрип соседней кровати. Это был добрый человек, который поднялся и вышел во двор. Пастух повернулся на другой бок и подумал, что это, конечто же, Фелип исполняет свои обеты, произнося ночные молитвы вдали от чужих взглядов. Таким образом, он вставал трижды каждую ночь, как это делали монахи в монастырях.
Утром, когда Пейре еще зевал и потягивался, друзья подошли проститься с ним. Бернат обнял, а Фелип благословил его.
— Прощай, Пейре… Делай то, что ты должен делать, займись баранами для Бертомью. Мы же последуем своей дорогой, и уже не вернемся на ярмарку. Нам нужно увидеться кое с кем из верующих. А не забудь о нашей встрече в день святого Иоанна.
