Когда Дейзи вошла в кухню дома на Натли-стрит, Ллойд ел тост с джемом. Она села за стол с совершенно измученным видом, сняв стальную каску. Лицо у нее было испачкано, на волосах – пепел и грязь; Ллойд подумал, что она неотразимо прекрасна.
Она приходила почти каждое утро, после того как бомбардировка кончалась и последние жертвы были отвезены в госпиталь. Мать Ллойда сказала, чтобы она приходила, не дожидаясь приглашения, и Дейзи поймала ее на слове.
– Тяжелая была ночь, милая? – сказала Этель, наливая Дейзи чай.
Дейзи уныло кивнула.
– Одна из худших. Сгорело здание Пибоди на Орандж-стрит.
– Не может быть! – в ужасе воскликнул Ллойд. Он знал это место: большой, перенаселенный многоквартирный дом, в котором жили бедные семьи со множеством детей.
– Это большой дом, – сказал Берни.
– Был, – сказала Дейзи. – Сотни людей сгорели, и одному богу известно, сколько детей остались сиротами. Почти все, кого я везла, умерли по дороге в госпиталь.
Ллойд потянулся к ней через маленький столик и взял за руку.
Она оторвала взгляд от своей чашки.
– К этому привыкнуть невозможно. Уже думаешь – все, зачерствела. А оказывается – нет, – сказала она с тоской.
Этель сочувственно погладила ее по плечу.
Дейзи сказала:
– А мы отвечаем тем же семьям Германии.
– В число которых, полагаю, входят и мои старые друзья Мод с Вальтером и их дети, – сказала Этель.
– Ну разве это не ужасно? – Дейзи в отчаянии покачала головой. – Что с нами происходит?
– Что происходит с человеческой расой? – сказал Ллойд.
Берни, как всегда практичный, сказал:
– Чуть позже я схожу на Орандж-стрит и прослежу, чтобы для детей сделали все, что нужно.
– Я пойду с тобой, – сказала Этель.
Берни и Этель думали одинаково, им было легко работать вместе, часто казалось, что они читают мысли друг друга. Ллойд после возвращения настороженно приглядывался к ним, волнуясь, не повлияло ли на их брак известие, что у Этель никогда не было мужа по имени Тедди Уильямс и что отец Ллойда – граф Фицгерберт. Он наконец обсудил это с Дейзи, и теперь она знала всю правду. Как Берни относился к тому, что ему лгали на протяжении двадцати лет? Но Ллойд не видел никаких признаков того, чтобы все это имело значение. По-своему, без сентиментальности, Берни Этель обожал, и, на его взгляд, она не могла сделать ничего плохого. Он верил, что она никогда бы не причинила ему боль, и он был прав. Это давало Ллойду надежду, что у него когда-нибудь тоже может быть такой брак.
Дейзи заметила, что Ллойд в форме.
– Куда ты сегодня идешь?
– Я получил приглашение из Министерства иностранных дел. – Он взглянул на часы, стоящие на камине. – Мне пора.
– Я думала, ты им уже обо всем докладывал.
– Пойдем в мою комнату, я тебе расскажу, пока буду надевать галстук. Бери чай с собой.
Они поднялись наверх. Дейзи смотрела вокруг с интересом, и он сообразил, что она никогда не была у него в комнате. Он взглянул на свою узкую кровать, полку с романами на немецком, французском и испанском языках и письменный стол с рядом острых карандашей. Интересно, что она обо всем этом думает.
– Какая уютная маленькая комнатка, – сказала она.
Комната была не маленькая. Она была такого же размера, как остальные спальни в доме. Но у нее были другие представления.
Она взяла в руки фотографию в рамке. На ней была запечатлена семья Ллойда на берегу моря: маленький Ллойд в шортах, едва научившаяся ходить Милли в купальном костюмчике, молодая Этель в шляпе с большими полями, Берни в сером костюме и белой рубашке, верхняя пуговица расстегнута, на голове – носовой платок с завязанными на углах узелками.
– Это в Саутэнде, – сказал Ллойд. Он взял у нее чашку, поставил на туалетный столик, обнял ее и стал целовать в губы. Она отвечала на поцелуи с усталой нежностью, гладила его щеки, расслабленно прижавшись к нему.
Но через минуту он разомкнул объятия. Она слишком устала, чтобы приставать к ней с нежностями, а у него была назначена встреча.
Она разулась и легла на его кровать.
– Из Министерства обороны снова просили меня к ним зайти, – сказал он, завязывая галстук.
– Но ты же провел там столько часов, когда был в последний раз!
Это было так. Ему пришлось восстановить в памяти до мельчайших деталей все касавшееся времени его пребывания во Франции. Они желали знать звание и личный номер каждого встреченного им немца. Всех он, конечно, вспомнить не мог, но на курсах в Ти-Гуине занимался усердно и оказался в состоянии дать много информации.
Это был обычный для военной разведки опрос. Но его также расспрашивали о побеге – какими дорогами он шел, кто ему помогал. Их заинтересовали даже Морис и Марсель, и Ллойда упрекнули, что он не узнал их фамилии. Услышав о Терезе, все очень обрадовались: она явно могла стать ценным сотрудником и оказывать помощь беглецам и в дальнейшем.
