Какая ирония судьбы, думала Карла. Когда она была маленькая, другие дети смеялись над ней и дразнили иностранкой, потому что ее мать была англичанкой. Сейчас те же дети, став постарше, считали, что быть англичанином – модно.
Карла и Фрида вошли в здание. Там находился обычный, дозволенный законом молодежный клуб, где девочки в плиссированных юбках и мальчики в коротких брюках играли в настольный теннис и пили густой апельсиновый сок. Но главное происходило в подсобных помещениях.
Фрида быстро провела Карлу в просторную комнату склада со стоящими вдоль стен штабелями стульев. Там ее брат Вернер включил проигрыватель, человек пятьдесят девчонок и мальчишек танцевало джиттербаг джайв. Карла узнала мелодию песенки «Мама, он строит глазки мне»[5]. Они с Фридой начали танцевать.
Джазовые пластинки были запрещены, потому что большинство лучших джазовых музыкантов были неграми. Нацистам приходилось порочить все хорошее, что делали
У Вернера, разумеется, было множество пластинок. Все у него было: машина, модная одежда, сигареты, деньги. Он по-прежнему оставался для Карлы мальчиком ее мечты, хотя его-то всегда привлекали девчонки постарше, а на самом деле – женщины. Все полагали, что он с ними спал. А Карла была девственницей.
Его верный друг Генрих фон Кессель сразу же подошел к ним и пригласил Фриду на танец. Он был в черном пиджаке и жилете, к тому же у него были длинные волосы, и выглядел он просто сногсшибательно. Он Фриду обожал. Она же ему симпатизировала – ей нравилось говорить с умными людьми, – но никуда ходить с ним не стала бы, потому что он был для нее слишком взрослый.
Скоро к Карле подошел и пригласил на танец какой-то незнакомый мальчик. Вечер начинался хорошо.
Она бросилась в звуки музыки: неудержимый влекущий бой барабанов, многозначительное мурлыканье слов, задорный голос трубы, жизнерадостные проигрыши кларнета. Карла кружилась, вскидывала ноги – так, что юбка взлетала возмутительно высоко, – падала на руки партнеру и вновь вырывалась из рук.
Где-то через час быстрых танцев Вернер поставил медленную песню. Фрида с Генрихом танцевали щека к щеке. Никто в зале не нравился Карле настолько, чтобы танцевать с ним медленный танец, поэтому она вышла выпить кока-колы. С Америкой Германия не воевала, так что концентрат кока-колы привозили и разливали по бутылкам в Германии.
К ее удивлению, Вернер вышел вслед за ней, посадив пока менять пластинки кого-то еще. Ей было лестно, что самому красивому мальчику в зале захотелось с ней поболтать.
Она рассказала ему про Курта, что его переводят в Акельберг, и Вернер сказал, что то же самое произошло с его братом Акселем. У пятнадцатилетнего Акселя было врожденное расщепление позвоночника.
– Неужели им обоим может помочь один и тот же новый метод? – нахмурился Вернер.
– Сомневаюсь… Хотя не знаю, на самом деле, – сказала Карла.
– Почему так происходит, что врачи никогда не объясняют своих действий? – сердито сказал Вернер.
Карла невесело рассмеялась.
– Они думают, что если обычные люди начнут разбираться в медицине, то перестанут преклоняться перед ними.
– По такому же принципу действуют фокусники: больше впечатляет, если не понимаешь, как это сделали, – сказал Вернер. – Врачи – такие же эгоцентристы, как и все остальные.
– Еще больше, – сказала Карла. – Уж я-то знаю, как медсестра.
Она рассказала ему о листовке, увиденной в поезде.
– И что ты об этом думаешь? – спросил Вернер.
Карла заколебалась. Честно говорить о таких вещах было опасно. Но она была знакома с Вернером всю жизнь, и всегда он был левым. И еще он был свингером. Ему она могла доверять.
– Я рада, что кто-то противостоит нацистам, – сказала она. – Значит, не все немцы парализованы страхом.
– Существуют разные способы борьбы с нацистами, – тихо сказал он. – Можно не только красить губы.
Наверное, он имеет в виду, что она тоже могла бы распространять листовки, подумала Карла. Неужели и сам он занимается чем-то таким? Да нет, для этого он слишком плейбой… Скорее уж Генрих: он намного серьезнее.
– Нет, спасибо, – сказала она. – Это слишком страшно.
Они допили кока-колу и вернулись на склад. Народу было уже столько, что едва хватало места для танцев.
К ее удивлению, Вернер пригласил Карлу на последний танец. Он поставил Бинга Кросби «Только всегда»[6]. Карла затрепетала. Он прижал ее к себе, и всю эту медленную песню они скорее покачивались, чем танцевали.
