Карла смотрела на Петера. От его надменности не осталось и следа. Какое удивительное превращение! На протяжении лет он слышал, как каются в своих незначительных прегрешениях процветающие католики, живущие в зеленых пригородах, а теперь он вдруг столкнулся с настоящим злом. И был потрясен до глубины души.
Но что же он будет делать?
Петер встал. Он взял Ильзу за руки и поднял с места.
– Возвращайся в лоно церкви, – сказал он. – Исповедуйся своему духовному отцу. Господь простит тебя. Уж это я знаю.
– Спасибо, – прошептала она.
Он отпустил ее руки и взглянул на Генриха.
– Нам, остальным, возможно, будет не так просто, – сказал он.
Потом он отвернулся от них и снова преклонил колени в молитве.
Карла посмотрела на Генриха, тот пожал плечами. Они встали и вышли из комнаты, Карла – обнимая за плечи плачущую Ильзу.
– Останемся на службу, – сказала Карла. – Может быть, он потом еще с нами поговорит.
Они вошли в неф. Ильза перестала плакать и немного успокоилась. Фрида держала Генриха за руку. Они сели среди других прихожан – состоятельных мужчин, пухленьких женщин и непоседливых детишек в нарядной одежде. Вот такие люди никогда не убили бы больного человека, подумала Карла. А их правительство – убивало от их имени. Как такое могло происходить?
Чего можно было ждать от отца Петера, она не знала. Было ясно, что в конце концов он им поверил. Сначала он хотел от них отмахнуться, объяснив их рассказ политическими мотивами, но искренность Ильзы его убедила. Он пришел в ужас. Но он ничего не обещал – кроме того, что Господь простит Ильзу.
Карла оглядела церковь. Убранство было более красочное, чем привычная обстановка протестантских церквей. Здесь было больше статуй и изображений, больше мрамора и позолоты, были хоругви и свечи. Она вспомнила, что протестанты и католики вели войны из-за таких пустяков. Как странно ей было, что в мире, где могут убивать детей, кто-то думает о свечках.
Началась служба. Вошли священники в своих одеяниях, отец Петер был среди них самым высоким. Карла не могла ничего понять по его лицу, там читалось только суровое благочестие.
Она безразлично слушала гимны и молитвы. Она так молилась за отца – а через два часа нашла его дома на полу, жестоко избитого, умирающего. Ей его не хватало, каждый день, иногда каждый час. Молитвы его не спасли, не помогут они и тем, кого правительство признало бесполезными. Требовалось дело, а не слова.
От отца ее мысли обратились к брату Эрику. Он был где-то в России. Он написал домой письмо, торжествующе сообщая о стремительном продвижении немецких войск, и яростно отказывался верить в то, что Вальтера убило гестапо. Совершенно ясно, считал он, что из гестапо отец вышел цел и невредим, а потом на улице на него напали преступники, или коммунисты, или евреи. Он жил в мире фантазий, не имеющих отношения к реальности.
Может быть, то же можно сказать и про отца Петера?
Петер взошел на амвон. Карла не знала, что он будет читать проповедь. Интересно, подумала она, о чем он будет говорить? Повлияет ли на тему проповеди то, что он услышал утром? Или он будет говорить о чем-то постороннем, не имеющем к этому отношения, вроде того, что скромность – это добродетель, а зависть – грех? Или будет, закрыв глаза, истово благодарить Бога за победоносную войну в России?
Он выпрямился на амвоне во весь рост и обвел церковь взглядом, в котором можно было прочитать надменность, гордость или вызов.
– Пятая заповедь гласит: «Не убий!»
Карла встретилась глазами с Генрихом. Что Петер сейчас скажет?
Его голос зазвенел, отражаясь от каменных стен нефа.
– В Баварии, в городе Акельберг есть место, где наше правительство нарушает эту заповедь сто раз в неделю!
Карла ахнула. Он решился, в своей проповеди он выступит против программы! Это могло все изменить.
– Неважно, что жертвы – увечные, или умственно больные, или не могущие прокормить себя, или парализованные! – говорил Петер, не скрывая гнева. – Беспомощные дети и дряхлые старики – все они дети Божьи, и жизнь их так же неприкосновенна, как ваша или моя. Убивать их, – тут его голос зазвучал еще громче, – смертный грех! – Он поднял правую руку и сжал ее в кулак, и голос его задрожал от чувств. – Говорю вам, что если мы ничего не сделаем, то станем такими же грешниками, как врачи и медсестры, которые вводят смертельные инъекции. Если мы промолчим… – он остановился. – Если мы промолчим, мы тоже станем убийцами!
Инспектор Томас Маке был в бешенстве. Его выставили дураком в глазах суперинтендента Крингеляйна и всех вышестоящих. Он уверял их, что устранил утечку. Секрет Акельберга – и больниц подобного рода в других областях страны – будет в безопасности, говорил он. Он выследил троих, сеявших смуту, – это были Вернер Франк, пастор Охс и Вальтер фон Ульрих – и заставил молчать, всех по-разному.
Но все же тайна вышла наружу.
Случилось это по вине молодого дерзкого священника Петера.
