Кому могло бы хватить смелости заявить публичный протест против того, что происходит в Акельберге? Карла и Фрида видели это собственными глазами, и еще у них была свидетельница Ильза Кениг, но теперь им был нужен адвокат. Никаких выборных представителей больше не было: депутатами рейхстага были теперь только нацисты. И настоящих журналистов тоже не было, одни писаки-подхалимы. И судьи все были назначенцами, угождающими правительству. Карла никогда раньше не понимала, как ее защищали политики, газетчики и юристы. Без них, видела теперь она, правительство могло делать все, что угодно, даже убивать людей.
К кому они могли обратиться? У поклонника Фриды, Генриха фон Кесселя, был друг, католический священник.
– Петер был самый умный парень в моем классе, – сказал Генрих. – Хотя его не очень любили за то, что он держался несколько заносчиво и чопорно. Однако я думаю, что он нас выслушает.
Карла подумала, что попробовать стоит. Ее пастор, протестант, им сочувствовал, пока гестапо не запугало его и не заставило молчать. Может быть, так случится и с этим. Но что можно сделать еще, она просто не знала.
И вот в воскресенье, ранним июльским утром, Генрих повез Карлу, Фриду и Ильзу в церковь Петера в Шенберге. Генрих в черном костюме был очень красив; все девушки, чтобы вызывать больше доверия, надели свою форму медсестер. Они вошли в церковь через боковую дверь и прошли в маленькую пыльную комнату с несколькими стульями и большим шкафом. Они застали отца Петера одного, погруженного в молитву. Он, должно быть, услышал, как они вошли, но еще с минуту оставался на коленях, прежде чем встать и приветствовать их.
Петер был высокий и худощавый, с правильными чертами лица и аккуратной стрижкой. Карла подсчитала, что если он ровесник Генриха, то ему двадцать семь лет. Он встретил их хмуро, не заботясь о том, чтобы скрыть досаду, что его побеспокоили.
– Я готовлюсь к мессе, – сказал он сурово. – Генрих, я рад видеть тебя в церкви, но сейчас вы должны меня оставить. Встретимся после мессы.
– Петер, у нас неотложное дело к тебе как к духовному лицу, – сказал Генрих. – Присядь, мы должны сказать тебе нечто очень важное.
– Вряд ли ваше дело важнее, чем месса.
– Важнее, Петер, поверь мне. Через пять минут ты согласишься.
– Хорошо.
– Это моя девушка, Фрида Франк.
Карла удивилась. Фрида стала его девушкой?
– У меня был младший брат, – начала Фрида. – Он родился с расщеплением позвоночника. В начале этого года его перевели в больницу Акельберга, в Баварии, обещая особое лечение. Вскоре мы получили письмо с сообщением, что он умер от аппендицита.
Она взглянула на Карлу, и та продолжила рассказ:
– А у моей служанки был сын с повреждением головного мозга. Его тоже перевели в Акельберг. Служанка получила в тот же самый день точно такое же письмо.
Петер развел руками, словно говоря: «Ну так что же?»
– Я уже слышал нечто подобное. Это антиправительственная пропаганда. Церковь политикой не занимается.
Какая чушь, подумала Карла. Церковь по горло погрязла в политике. Однако она оставила эту мысль при себе и продолжила свой рассказ:
– Но у сына моей служанки не было аппендикса. Его удалили два года назад.
– Я вас умоляю! – сказал Петер. – Ну и что это доказывает?
Карла обескураженно замолчала. Петер явно был настроен против них.
– Погоди, Петер! – сказал Генрих. – Ты еще не все слышал. Вот – Ильза, она работала в этой акельбергской больнице.
Петер выжидательно взглянул на нее.
– Отец, я была воспитана в католической вере… – сказала она.
Этого Карла не знала.
– Но я плохая католичка, – продолжала Ильза.
– Дочь моя, благ один Господь, не мы, – благоговейно ответил Петер.
– Но я знала, что совершаю грех, – и все равно делала это, – сказала Ильза, – мне приказывали – и я боялась ослушаться… – И она заплакала.
– Что же ты делала?
– Я убивала людей. Ах, отец, простит ли меня Господь?
Священник воззрился на молоденькую медсестру. Теперь он уже не мог отмахнуться, объявить пропагандой: он видел перед собой страдающую душу.
Он побледнел. Остальные молчали. Карла затаила дыхание.
– К нам в больницу на серых автобусах привозят инвалидов. Но никакого особого лечения они не получают. Мы делаем им инъекцию – и они умирают. Потом мы их кремируем… – Она посмотрела на Петера. – Получу ли я когда-нибудь прощение за то, что я это делала?
Его губы шевельнулись. Он силился заговорить, но слова не шли, и он закашлялся. Наконец он тихо сказал:
– Сколько?
– Обычно четыре… автобуса, я хочу сказать. В каждом человек по двадцать пять больных.
– Сто человек?
– Да. Каждую неделю.
Горделивое спокойствие Петера исчезло. Его лицо посерело, он потрясенно открыл рот.
– Сто больных каждую неделю?
– Да, отец.
– А каких больных?
– Да разных: бывают и умственно неполноценные, и с физическими недостатками. Бывают дряхлые старики, бывают младенцы с деформациями, мужчины и женщины – парализованные, умственно отсталые, просто в беспомощном состоянии.
– И персонал больницы их всех убивает? – повторил он, не в силах поверить.
Ильза зарыдала.
– Каюсь! Каюсь! Я знала, что так нельзя!
