Сейчас отец Петер был перед Маке – голый, привязанный за руки и за ноги к стулу особой конструкции. Изо рта, ушей и носа у него шла кровь, грудь – в блевотине. К его губам, соскам и пенису были присоединены электроды. Еще одна лента шла от стула через лоб, чтобы он не сломал себе шею, когда бился в конвульсиях.
Врач, сидящий рядом со священником, послушал его сердце стетоскопом и с сомнением покачал головой.
– Долго он так не выдержит, – безразлично констатировал он.
Примеру мятежного отца Петера последовали и другие. Епископ Мюнстера, куда более значительное духовное лицо, произнес подобную же проповедь, разоблачая программу «Т-4». Епископ воззвал к Гитлеру, умоляя спасти народ от гестапо, благоразумно намекая, что фюрер просто не мог знать об этой программе, предоставляя таким образом Гитлеру готовое алиби.
Его проповедь перепечатывали и размножали и передавали из рук в руки по всей Германии.
Гестапо арестовывало всех, у кого находили экземпляры проповеди, но все без толку. Единственный раз за историю Третьего рейха общество встретило действия правительства решительным протестом.
Принятые меры были суровыми, но пользы не принесли: проповедь продолжали распространять, все больше священников молилось за инвалидов, и в Акельберге даже прошел марш протеста. Ситуация вышла из-под контроля.
И виноват был Маке.
Он наклонился к Петеру. Глаза священника были закрыты, дыхание поверхностно, но он был в сознании. Маке крикнул ему в самое ухо:
– Кто тебе сказал про Акельберг?
Ответа не было.
Петер был у Маке единственной ниточкой. Расследование в Акельберге не дало ничего существенного. Райнхольду Вагнеру рассказали какую-то байку, что в больницу приехали две девчонки на велосипедах, но кто они такие, никто не знал; была еще одна байка про внезапно уехавшую медсестру – та оставила записку, что спешно выходит замуж, но сведений о муже не оставила. Ни одна, ни другая нить никуда не вела. Во всяком случае, Маке был уверен, что такая катастрофа никак не могла быть делом рук стайки девчонок.
Маке кивнул технику, сидящему за прибором. Тот повернул рукоятку.
Петер закричал от боли – по его телу пошел электрический ток, истязая каждый нерв. Его трясло, как в лихорадке, волосы у него на голове поднялись дыбом.
Оператор выключил ток.
– Говори имя этого человека! – крикнул Маке.
Наконец губы Петера шевельнулись.
Маке наклонился ниже.
– Это не человек, – прошептал Петер.
– Женщина, что ли? Говори имя!
– Это был ангел.
– Провались ты к чертям! – Маке схватился за выключатель и повернул. – Так будет продолжаться, пока не скажешь! – заорал он, глядя, как Петер кричит и бьется.
Открылась дверь, в комнату заглянул молодой детектив и, бледнея, поманил Маке.
Техник выключил ток, крик прекратился. Над Петером склонился врач, прослушивая сердце.
– Прошу прощения, инспектор Маке, – сказал детектив, – но вас хочет видеть суперинтендент Крингеляйн.
– Сейчас? – раздраженно спросил Маке.
– Он так сказал.
Маке посмотрел на врача. Тот пожал плечами.
– Он молодой, – сказал врач. – К вашему возвращению еще будет жив.
Маке вышел из комнаты и вместе с детективом поднялся по лестнице. Кабинет Крингеляйна находился на первом этаже. Маке постучал и вошел.
– Чертов поп еще молчит, – сказал он без вступления. – Мне нужно больше времени.
Крингеляйн был щуплый человечек в очках, умный, но слабовольный. Он поздно обратился к нацизму и не входил в элиту – СС. Ему не хватало рвения, отличающего таких энтузиастов, как Маке.
– Не возитесь больше с этим попом, – сказал он. – Священники нас больше не интересуют. Бросьте их в лагеря и забудьте.
Маке не верил своим ушам.
– Но они же вели подрывную деятельность против фюрера!
– Причем добились успеха, – сказал Крингеляйн. – В отличие от вас.
Маке подозревал, что в глубине души Крингеляйн был этим доволен.
– Наверху было принято решение, – продолжал суперинтендент, – свернуть программу «Т-4».
Маке был ошарашен. Нацисты никогда не допускали, чтобы на их решения влияли опасения непосвященных.
– Мы пришли туда, где мы сейчас, не благодаря заигрываниям с общественным мнением!
– Но на этот раз придется.
– Почему?
– Фюрер не посчитал нужным объяснить мне лично причины своего решения, – едко сказал Крингеляйн. – Но догадаться я могу. Программа вызвала необычайно яростные протесты от той части населения, что обычно ни во что не вмешивается. Если мы будем упорствовать, то рискуем вступить в открытое противостояние с церковью, со всеми конфессиями. А это нам не годится. Мы не должны ослаблять единство и целеустремленность народа Германии – особенно сейчас, когда мы воюем с Советским Союзом, нашим сильнейшим на данный момент противником. Поэтому программа закрыта.
– Слушаюсь, – сказал Маке, сдерживая злость. – Еще какие-нибудь указания будут?
– Можете идти.
Маке направился к двери.
– Маке.
Он обернулся.
– Слушаю.
– Смените рубашку.
– Рубашку?
– У вас на рубашке кровь.
– Да. Прошу прощения.
Маке протопал вниз по лестнице, кипя от злости. Он направился в свою комнату в подвальном этаже. Отец Петер был все еще жив.
Ворвавшись, Маке снова заорал:
– Кто тебе рассказал про Акельберг?
