Наконец, мы ступили на мощеную тропу, означающую последний подъем, а также то, что теперь мы находились вне опасности, то есть в стороне от ручьев. Мы валились с ног от усталости, и шли уже босиком, ну, или почти босиком; на преодоление этого последнего лье у нас ушло три часа.
Наконец, и погожие дни вернулись; майоркинский пароход возобновил свои еженедельные рейсы в Барселону. Наш больной был слишком слаб, чтобы отправляться в путешествие; но болезнь была слишком тяжелой, чтобы задерживаться на Майорке еще на целую неделю. Ситуация пугала меня; случались дни, когда я теряла всякую надежду, и руки просто опускались. В знак утешения Мария Антония и ее группа поддержки из деревни дружным хором и со знанием дела пророчили нам наше ближайшее будущее:
– Этому чахоточному, – говорили они, – прямая дорога в ад. Во-первых, потому что он чахоточный, во-вторых, потому что он не исповедуется.
– Если так будет продолжаться, мы не будем хоронить его в Святой земле1, когда он помрет, а раз никто не захочет копать ему могилу, его друзьям придется попотеть. Что ж, посмотрим, как они будут выпутываться. Только моей ноги там не будет.
– И моей.
– И моей. Аминь!
Итак, мы отправились в путь на майоркинском пароходе в том обществе и довольствуясь тем отношением, о которых я уже рассказывала.
Приплыв в Барселону, мы сгорали от нетерпения навсегда оставить позади все, что нас связывало с этой нечеловеческой расой, настолько, что едва дождались высадки. Я написала записку командиру военно-морской станции г-ну Бельве и передала ее лодкой. Несколько минут спустя он посадил нас в свою шлюпку и доставил на борт судна «Мелеагр».
Оказавшись на борту великолепного военного брига, отличающегося опрятностью и изяществом, характерными для салонов, увидев умные и приветливые лица, почувствовав великодушное и заботливое к себе отношение командира, врача, офицеров и всего экипажа, обменявшись рукопожатиями с французским консулом г-ном Готье д’Арк, прекрасным, душевным человеком, мы запрыгали по палубе, крича от радости: «Vive la France!»
Нам казалось, мы вернулись в цивилизованный мир из кругосветного путешествия после длительного пребывания в гостях у полинезийских дикарей.
А мораль сей истории – быть может, наивная, но искренняя – состоит в том, что человек рожден не для того, чтобы жить среди деревьев, каменьев, под открытым небом, у синего моря, в окружении лишь цветов и гор; он рожден для того, чтобы жить рядом с людьми себе подобными – своими ближними.
В беспокойные молодые годы нам кажется, что одиночество полностью оградит нас от ударов судьбы, залечит полученные в борьбе раны; это большое заблуждение. Жизненный опыт также учит нас и другому: не умеющий жить в мире с ближними, не познaет чудес поэзии или радости творчества, которые могли бы заполнить возникающую в глубинах его души пустоту.
Я всегда мечтала о жизни в пустыне; и любой искренний мечтатель может сознаться вам в подобных фантазиях. Но поверьте мне, друзья мои, мы имеем слишком любящие сердца, для того чтобы обходиться друг без друга; единственное и лучшее, что нам остается делать – это служить опорой друг другу. Мы похожи на детей из одной семьи – мы донимаем друг друга, мы ссоримся, между нами даже случаются драки, но мы не можем жить в разлуке.
Жорж Санд и Фредерик Шопен в Ноане