– Ничего и не ленивец! Просто люблю, когда ты меня встречаешь так.
– Как?
– Вот так, – я поцеловал его в ответ. – Мне сейчас это очень нужно.
– Что-нибудь случилось?
Я молча снял обувь и, когда поднял глаза на Илью, заметил складку озабоченности у него на переносице.
– Всё нормально. День был очень длинный. Ты давно дома? И чем это так аппетитно пахнет?
– Победой!
Илья работал адвокатом, партнёром юридической фирмы, специализировавшейся на экономических делах. Интеллектуал и трудоголик, он был нетребовательным в быту, хотя любил поесть и сам с удовольствием стряпал. Я никогда не мешал его священнодействию у плиты, тем более, что Илья всегда прогонял меня при каждой попытке помочь ему: в этом случае мне лишь доверялось мыть посуду. Однажды он признался, что любое время, проведённое в кухне, стоит того, чтобы потом увидеть, как самозабвенно я закатываю глаза от вкусноты.
Сегодня на ужин, судя по запаху имбиря и лемонграсса, готовилось что-то очень тайское, а в холодильнике уже охлаждалась бутылка белого вина по поводу завершения сложного арбитража, который он наконец-то выиграл для своего клиента после почти года судебных тяжб. С облегчением сбросив с себя груз долгого процесса, Илюша мог расслабиться, отдохнуть и выспаться как следует, поэтому он пил вино, доедал на десерт кухен Бертиной мамы и с упоением говорил и говорил, иногда углубляясь в юридические подробности, большую часть которых я пропускал мимо ушей, зная, что надолго его не хватит: мой болтун, несмотря на крепкую комплекцию, быстро хмелел даже от небольшого количества алкоголя.
– Пойдем спать? – предложил он, когда было уже за полночь.
– Ты иди, ложись. Я посижу ещё чуть-чуть, заодно посуду помою.
– Тогда пойдём не спать.
– Давай не сегодня?
– Глядите-ка, кого это я уговариваю? И с каких пор?
– Илюш, не обижайся. Мне надо кое-что додумать. По работе.
– Хорошо, разбуди, если ночью вдруг понадобится, чтобы кто-то протянул тебе руку помощи, – Илья провёл пальцами по моему животу вниз.
– Нет, сегодня, пожалуй, дам тебе поспать, а вот завтра…
– А что завтра?
– Смотрины Бертиного бойфренда, забыл? Мы идём в ресторан. А послезавтра я возьму выходной, так что на завтрашнюю ночь ничего не планируй, я найду, чем тебя занять.
– У меня и сегодня особых планов нет, – он обнял меня за талию.
– Прости. Много всего в голове сейчас. Пока не разложу по полочкам, не усну.
Он с наигранной обидой надул губы. Я обхватил Илюшину кудрявую голову ладонями, притянул к себе и поцеловал его в веснушчатый нос.
– Долго не сиди, завтра же на работу, – сказал он тихо, на секунду прижав меня к себе.
– Не буду. Спокойной ночи!
– Спокойной.
Я подождал, пока он угомонится в спальне, налил в бокал ещё вина и сел у окна в комнате, не включая свет. Мне было немного не по себе, что я утаил от Илюши свое воспоминание, которое с такой навязчивостью терзало меня весь день. Мы не скрывали друг от друга своё прошлое, потому что предыдущая жизнь каждого из нас перестала иметь значение в тот миг, когда мы встретились, и хотели словно наверстать упущенное время, заново прожить его вместе. Но можно ли точно передать словами чувства, которые ты сам долго не понимал до конца? Как любил шутить мой домашний юрист: «Слова намного чаще приводят человека в суд, чем молчание». Сейчас оправданием моему молчанию служило то, что предстоявшее мне воображаемое свидание – не с другим человеком, а с самой юностью, которая прошла и даже в мыслях возвращалась не слишком часто.
На стене напротив окна висел мой детский портрет маминой работы – даже не портрет, а нечёткая репродукция, увеличенная фотография. Саму картину вместе с несколькими другими работами ещё в начале девяностых купила одна московская галерея: мы тогда нуждались в деньгах. Спустя годы, уже после смерти мамы, я узнал, что галерея закрылась, а коллекция за бесценок разошлась по частным собраниям. Следов маминых картин мы с отцом так и не нашли, осталась лишь фотография, сделанная куратором первой выставки.
Портрет очень нравился Илье: ему удавалось во мне теперешнем, скучном и временами занудном человеке, разглядеть того беззаботного мальчика шестнадцати лет, который стоял у залитого солнцем окна и на мгновение оглянулся на художницу. Мама написала портрет по памяти. Я не помнил момента, запечатленного на картине, – всего секунды моей жизни, сразу забытой, а она запомнила и воспроизвела его позднее. Это оставило болезненные прорехи на и без того тонкой, почти утраченной связи между мной и мамой, как будто мы о чём-то не договорили. Сегодня репродукция на стене по удивительному совпадению становилась частью моего воспоминания.
Я забрался с коленями в кресло и облокотился на подоконник. На полу муркнула наша старая кошка Люська, её пять лет назад в дикий мороз мы забрали с автобусной остановки, где она умирала, и выходили. Я поднял Люську на кресло, она устроилась рядом со мной и успокоительно заурчала.
