— Да ничего, плечами пожал… Я его понять не мог — то молчит, разговаривать не хочет, смотрю — глаза красные, чуть не плачет. Что случилось, спрашиваю? А он отвечает, что мать свою вспомнил, жалко её, говорит… Я ему — ты лучше себя пожалей, тебе один шаг до виселицы… Иной раз вспылит на ровном месте да раскричится, а иногда болтает, рассказывает всякие истории, как будто не в тюрьме сидит, а в таверне с друзьями… Посмеяться он любил, хе-хе… Ну вот, подал он эту свою апелляцию, и его помиловали. Когда пришёл ответ, он так обрадовался! Ну что, говорит, , съел? И смеётся, на меня глядя, — кто мне, мол, виселицей грозился, не ты ли? И где она? Помиловали меня! Но ты, говорит, человек добрый, потому я тебе стихи написал. И прочитал мне ту балладу… Я ему говорю — спасибо, складно вышло, мне ещё стихов не писали. А тебя, бедолагу, говорю, всё равно повесят, коли ты стихи эти сочинять не бросишь. От них все твои беды, попомни моё слово! Без них ты, может, со временем и научился бы жить, как все… А он мне отвечает — не могу я по-другому жить, не умею! Я, говорит, один во всей Франции такие стихи умею писать и хочу умереть поэтом, а сколько мне ещё жить осталось и где я встречу смерть — это уж пускай Бог распоряжается. Всё равно, говорит, стихи мои надолго меня переживут… Я тогда только посмеялся над ним. А сейчас, выходит, он правду сказал… Я такого не ожидал… Так вот, значит, получил я приказ да отпустил его. Он меня обнял на прощанье и ушёл из тюрьмы. По новому приговору, который ему вынесли взамен виселицы, его выгнали из Парижа на десять лет. Вот, с тех пор я о нём и не слыхал… Он, поди, давно уже помер, мир его праху, — вздохнул старик и перекрестился.
— А про свою жизнь он вам рассказывал что-нибудь? — Анри подлил старику ещё вина и от нетерпения подался вперёд.
— Рассказывал немного. Что скитался и много всякого повидал. Про детство своё вспоминал… Говорит, вся семья была бедной, но честной, и отец его, и дед… И я, говорит, тоже своей бедности не стыжусь, пусть и тяжело с ней… Он же на самом деле , Вийон — это приёмного отца фамилия. Но, говорит, я свои стихи так подписываю и везде зовусь Вийоном, мне эта фамилия счастье приносит. Да уж, счастье, — фыркнул . — Я спросил у него, где он сидел раньше. Видно ведь было, что сидел… А он принялся рассказывать, что несколько лет бродил по Франции, одно время даже с какими-то жонглёрами скитался. Ну и сидел не раз, чего уж там. Я спросил за что — а он сказал, за острый язык, за шалости, за то, что не был выпить, да за невезение своё… А хуже всего ему пришлось в , в подземелье епископа .
— А что там вышло между ними, не помните? — спросил Жан-Мишель.
— Да всё то же, из-за стихов Вийон пострадал да из-за дерзкого нрава своего. Говорил, что его обвинили в краже и арестовали, хотя он ничего не крал. Недоразумение там какое-то вышло, приняли его по ошибке за бродягу-вора… Вийон сказал, что, если бы не епископ этот, с ним бы за два дня разобрались да отпустили на свободу. А епископу Вийон не понравился дерзостью своей да смелыми речами. Над стихами епископа Вийон посмеялся, так я понял… У епископа власть большая в тех краях — ну он и бросил Вийона в подземелье своего замка, у него там тюрьма была устроена… заковал в железо и продержал в подземной камере на хлебе и воде целое лето. Вийон говорил, всё добивался признания от него.
— Какого признания?
