— Хотел бы я знать, что сталось с Вийоном, когда он той зимой вышел за ворота Парижа без права вернуться в течение десяти лет. Почему о нём с тех пор не было никаких вестей? Как в воду канул… Если бы он, к примеру, опять попал в тюрьму, хоть что-то осталось бы, хоть какие-нибудь слухи! А тут — гробовое молчание. Почему?
— Мне кажется, я догадываюсь, в чём дело, — нахмурился Анри и взъерошил тёмные кудри. — Конечно, не знаю, всякое могло случиться… Но следы бы остались. А когда нет совсем никаких следов, это очень похоже на убийство.
— Но кто мог его убить?
— Да те же . Их логово как раз находилось за предместьями Парижа.
— Но за что?!
— Да мало, что ли, причин? За то, что влез не в своё дело. За то, что писал на их языке и упоминал в стихах членов их шайки… Бандитам не нравится, когда к ним лезут без спросу. У них же там свои законы и король свой… Одно я знаю точно: если хотели от кого-то избавиться, этот бедолага обычно пропадал без вести. Много я слышал таких историй… Это, конечно, если они не старались нарочно запугать других показным убийством. Вийона могли зарезать где-нибудь в лесу на большой дороге, и никто ничего не узнал бы…
— ведь намекал на что-то такое.
— А если бы Вийон был у в почёте, то этот первым кричал бы о нём на каждому углу! Ну какой из Вийона разбойник, когда он даже от убегал без оглядки? Смешно… Вот и посмеялись, — невесело прибавил Анри.
— Правильно Вийон писал, что судьба к нему жестока…
— Да брось ты его хоронить, Жан-Мишель, ему это не идёт! Это ведь уже неважно. Главное — что его стихи напечатали! Значит, он всё-таки победил!
Когда Жан-Мишель вернулся домой, в пелене зимних туч появились разрывы, в которые виднелось чёрное небо. Глядя в эти провалы в неведомое, Жан-Мишель лучше понимал Вийона. На самом деле, жизнь была проста — хотя и непонятна. Одежда, пусть и видавшая виды, на усталом и голодном, но живом теле, привычный кинжал на поясе, жар огня, терпкий вкус вина, дорога, дружеское веселье, радость свободы или тоскливый холод тюрьмы — и стихи, писать которые так же естественно, как дышать…
И какая после этого разница между теми, кого называют знатью, и теми, кого называют сбродом? Отчего бы не посмеяться в таверне и не выпить кружку-другую вина с людьми, которых дворяне презирают, а монахи при всяком удобном случае стращают Страшным судом? Отчего бы не написать о них стихи, которые будут так хороши, что придутся по душе и благородному герцогу?
Ночь пройдёт, и первыми новый день встретят высокие колокольни собора . Париж проснётся, захлопают ставни, и заскрипят двери, мужчины примутся за работу, хозяйки начнут прибирать комнаты, а школяры застучат башмаками по мёрзлым мостовым, спеша в свои коллежи. Из стылой мглы поднимется солнце и окрасит киноварью острые черепичные крыши, а потом коснётся глади спящей реки; город засуетится, заговорит на разные голоса, наполнится множеством маленьких событий, счастливых или горьких… И кто-то в этом большом городе обязательно раскроет книгу и в рифмованных строчках, в ровных линиях готического шрифта, так похожего на силуэты парижских крыш, увидит целый мир, найдёт там новую жизнь, как новую дорогу… Стихи Вийона звучат в музыке Парижа много лет спустя после того, как их автор покинул грешную землю; они будут звучать и впредь, и время не сотрёт их, потому что они уже победили его, когда сумели прорваться на книжные страницы сквозь всё то, о чём рассказал и о чём умолчал поэт Франсуа Вийон…
Миновал день святого Себастьяна и святого , защитников от чумы, который школяры отметили весёлой пирушкой, а после богослужений в честь праздника святой Агаты в воздухе появилось предчувствие тепла и небо засияло весенней голубизной.
Жан-Мишель вспоминал, какие планы строил на уходящую зиму, — осенью он собирался перевернуть вверх дном весь Париж, найти людей, знавших Вийона, поговорить с ними; во что бы то ни стало выяснить имя человека, который принёс стихи Вийона Пьеру Леве и пожелал остаться неизвестным… Но после встречи с Жан-Мишель отчего-то не предпринимал попыток разыскать кого-нибудь ещё. Читал и перечитывал стихи, размышлял о них, вспоминал рассказ и медлил, сам не зная почему.
Наконец решил, что хватит ждать, и отправился искать дом с флюгером в виде орла неподалёку от таверны «Боров»: раз упомянул о нём в разговоре, значит, там жил кто-то, знавший Вийона, — или, по крайней мере, любивший его стихи.
В первых числах марта Жан-Мишель наконец нашёл этот дом и сразу узнал его: это возле него они с Анри стояли тогда, в холодный январский день, после драки с компанией . Жан-Мишель постучал, но никто не открыл; на этот раз дом был хмур и тих, как зимний лес. Жан-Мишель спросил у соседей, но те сказали, что здесь уже давным-давно никто не живёт. Жан-Мишель в недоумении стал расспрашивать, кто жил здесь раньше, но к нему с грозным видом подошёл уличный стражник.
— Чего тебе надо?
— Здесь живёт человек, которому что-то известно про Франсуа Вийона.
