— И теперь вы отыгрываетесь на нас. Я думал, христиане должны быть лучше большинства других людей. — Он горько рассмеялся. — Как говорится в Библии, «по плодам узнаете их».
Отец Эдуардо не рассердился, его лицо было отягощено печалью.
— Как по-вашему, легко нам с отцом Хайме работать здесь, среди людей, которые убивали наших друзей? — тихо спросил он. — Почему, как вам кажется, мы этим занимаемся? Из милосердия. Мы пытаемся спасти тех, кто нас ненавидит.
— Знаете, если к Винсенте придет отец Хайме, он будет наслаждаться тем, что делает. Своей местью. — Берни встал. — Могу я уйти?
Отец Эдуардо поднял руку, а потом устало опустил ее на стол:
— Да. Идите. Я помолюсь о вашем друге, о его выздоровлении.
В тот вечер Эстабло созвал собрание ячейки. Десять коммунистов сошлись у койки Пабло в дальнем конце барака.
— Нужно укреплять нашу марксистскую веру, — сказал Эстабло.
Услышав эти слова, Берни посмотрел ему в лицо. Оно было строгим, суровым.
— Эти рисунки навели меня на мысль. Нам надо устроить занятия по марксистскому пониманию истории, тысячелетнему развитию классовой борьбы. Это нас снова объединит, необходимо сплотиться в свете надвигающейся зимы.
Один или двое из собравшихся закивали, но остальные глядели на него устало. Мигель, старик-трамвайщик из Валенсии, сказал:
— Слишком холодно сидеть тут и болтать в темноте.
— А если охрана узнает? — добавил Пабло. — Или кто-нибудь проболтается?
— И кто будет проводить эти занятия? — спросил Берни. — Ты?
Он чувствовал, что собравшиеся настроены против Эстабло. Тому следовало бы предложить это раньше, до того как из-за ночного холода все замкнулись в себе.
Чешуйчатая голова повернулась в сторону Берни, глаза Эстабло горели от ярости.
— Да, я. Лидер ячейки.
— Товарищ Эстабло прав, — сказал Пепино, батрак с худым осунувшимся лицом. — Нужно вспомнить, кто мы.
— Что ж, у меня нет сил слушать лекции товарища Эстабло по историческому материализму.
— Я так решил, товарищ, — с угрозой в голосе проговорил Эстабло. — Меня выбрали, и решения принимаю я. Это демократический централизм.
— Нет. Я соглашусь с твоими распоряжениями, которые идут вразрез с настроением группы, когда мне прикажет сделать это полноценно составленный Центральный комитет Испанской коммунистической партии. Не раньше.
— Центрального комитета больше не существует, — печально произнес Пепино. — В Испании — нет.
— Вот именно.
— Ты бы следил за своим языком, inglés, — процедил сквозь зубы Эстабло. — Мне известно, кто ты и откуда. Сын рабочего, который ходил в школу вместе с аристократами, выскочка.
— А ты мелкий буржуй, опьяневший от власти, — бросил в ответ Берни. — Думаешь, ты до сих пор мастер на фабрике. Я верен партии, но ты не партия.
— Я могу исключить тебя из ячейки.
— Этой жалкой ячейки, — тихо рассмеялся Берни.
Он понимал, что не стоит так говорить, что это неправильно, что он настроит всех против себя, но голова у него кружилась от усталости и злобы. Он подошел к своим нарам, лег и стал прислушиваться к доносившемуся из другого конца барака бормотанию. Кто-то крикнул им, чтобы замолчали, люди, мол, спать хотят. Вскоре Берни услышал скрип нар — Эстабло улегся напротив, зачесался, вперил в него глаза.
— Мы собираемся разобрать твое дело, compadre, — тихо проговорил чешуйчатый.
Берни не ответил. Он слышал хриплое булькающее дыхание Винсенте, и ему хотелось выть от горя и ярости. На память пришли озадачившие его слова Августина. Лучшие времена.
«Нет, — подумал Берни, — о чем бы ни шла речь, ты ошибся, приятель».
В ту ночь ему не спалось. Он лежал на нарах, мерз, но не ворочался с боку на бок, а просто таращился в темноту. Вспоминал, как в Лондоне теория коммунистической партии о законах классовой борьбы показалась ему откровением, мир наконец обрел смысл. Бросив учебу в Кембридже, он сперва помогал отцу в магазине, но его подавляли депрессия отца и причитания матери по поводу неоконченного курса, тогда он ушел от них и снял комнату неподалеку.
Контраст между богатством Кембриджа и вопиющей бедностью Ист-Энда, где по улицам шатались безработные и отовсюду хлестал доморощенный фашизм, злил его как никогда. Миллионы людей не имели работы, а лейбористы — рабочая партия — ничего не делали. Он поддерживал контакты с семьей Мера. Республика принесла разочарование, правительство отказывалось повышать налоги для финансирования реформ из страха разозлить средний класс. Один приятель сводил его на собрание коммунистов, и Берни сразу почувствовал: вот она — правда, тут вскрывают, как все устроено.
