— Ух ты! — выдохнул Берни.
— Как во Франции, — тихо произнес Винсенте. — Я видел иллюстрации в журнале, но не представлял, что в действительности они такие… живые. Вы сделали важное открытие, сеньор.
— Кто их нарисовал? — нервно спросил солдат. — Зачем делать рисунки здесь, в темноте?
— Никто не знает, служивый. Может, для каких-то религиозных церемоний.
Солдат неуверенно обвел пещеру лучом фонаря, выхватывая из мрака сталагмиты и голые камни.
— Но сюда нет входа, — боязливо произнес он.
— Видишь? — Берни указал на груду камней в углу пещеры. — Вероятно, когда-то вход был там, но его завалило.
— И эти рисунки скрывались в темноте тысячи лет, — прошептал Винсенте. — Они старше, чем Католическая церковь, старше, чем Христос.
— Они восхитительны, — сказал Берни, рассматривая изображения. — Как будто их нарисовали вчера. Смотрите, вот мамонт. Они охотились на мамонтов.
Он рассмеялся от ощущения чуда.
— Давайте уйдем отсюда. — Подрывник развернулся и зашагал к выходу.
Берни в последний раз осветил лучом фонарика группу тощих мужчин, гнавшихся за огромным оленем, и двинулся следом.
Солдат и Винсенте пошли поговорить с Молиной. Охранник винтовкой показал Берни, чтобы тот возвращался к остальным заключенным, которые так и стояли неровными рядами; многие дрожали от холода и сырости.
– ¿Que pasó?[56] — спросил Пабло у Берни.
— Пещерная живопись первобытных людей, — ответил тот.
– ¿De verdad?[57] Какая она?
— Удивительная. Ей много тысяч лет.
— Время первобытного коммунизма, — сказал Пабло. — До формирования социальных классов. Это нужно изучать.
Винсенте вновь присоединился к ним, дыхание его было хриплым, как скрежет наждачной бумаги, и прерывистым. Он запыхался на подъеме.
— Что сказал Молина? — спросил Берни.
— Он сообщит коменданту. А нас отведут на другое место и устроят взрыв где-нибудь еще. — Он закашлялся, на лбу снова выступил пот. — Я весь горю. Мне бы воды.
К входу в пещеру забрался солдат, перекрестился и встал его охранять.
В тот вечер за ужином Винсенте стало хуже. В тусклом свете масляных ламп Берни видел, что тот сильно потеет, дрожит, морщится каждый раз, проглатывая ложку гороховой похлебки.
— Как ты?
Винсенте не ответил. Положил ложку и опустил голову на руки.
Дверь барака открылась. Вошел Аранда, за ним — Молина. У сержанта был виноватый вид. Следом появился отец Хайме в сутане, высокий и строгий, густые серебристые волосы зачесаны со лба назад. Мужчины за столами на козлах нервно заерзали, когда Аранда обвел всех суровым взглядом и звенящим голосом провозгласил:
— Сегодня на карьере отрядом сержанта Молины сделано открытие. Отец Хайме хочет поговорить с вами об этом.
Священник кивнул:
— Эти каракули пещерных людей на каменных стенах — деяние язычников, совершенное до того, как свет Христов озарил мир. Их нужно сторониться и избегать. Завтра заложат взрывчатку, рисунки уничтожат. Любой, кто упомянет о них, понесет наказание. Это все.
Отец Хайме кивнул Аранде, бросил на Молину неодобрительный взгляд и ушел прочь; следом удалились и офицеры.
Пабло наклонился к Берни:
— Вот ублюдок! Это же часть исторического наследия Испании.
— Эти люди сродни готам и вандалам, правда, Винсенте? — Берни толкнул своего друга локтем.
Тот застонал и съехал вперед, голова его ударилась о стол, оловянная миска со звоном упала на пол. Охранник всполошился и ринулся к нему. Это был Ариас, беспечно-жестокий молодой призывник.
– ¿Que pasa aquá?[58]
Надзиратель потряс Винсенте за плечо, и адвокат застонал.
— Он потерял сознание, — сказал Берни. — Он болен, ему нужна помощь.
Ариас хмыкнул.
— Отведи его в барак. Давай забирай его. Придется теперь идти на холод, — жалостным голосом сказал он и накинул на голову пончо.
Берни поднял Винсенте. Тот был совсем легкий, мешок с костями. Адвокат попытался устоять, однако ноги слишком сильно дрожали. Берни поддерживал его, выводя из столовой, охранник тащился сзади. Они пересекли двор, ковыляя по лужам, на которых в свете прожекторов с караульных вышек сверкал тонкий лед.
В бараке Берни уложил Винсенте на нары. Тот лежал почти без сознания, весь в поту и тяжело дышал. Ариас вгляделся в лицо адвоката:
— Думаю, к этому пора звать священника.
— Нет. Он еще не так плох, — возразил Берни. — С ним уже такое бывало.
— Я должен позвать священника, если человек похож на умирающего.
— Он просто болен. Зовите отца Хайме, если хотите, но вы видели, в каком он настроении.
— Ладно, — поколебавшись, отступил Ариас. — Оставь его, пошли. Обратно в столовую.
Когда заключенные после ужина строем вернулись в барак, Винсенте был в себе, но выглядел хуже некуда.
— Что случилось? — спросил он. — Я потерял сознание?
— Да. Тебе нужно отдохнуть.
— У меня голова горит. Она полна ядом.
Эстабло наблюдал за ними с соседней койки, в свете сальной свечи его расчесанное желтое лицо выглядело чудовищно.
— Эй, compadre! — окликнул он. — Вы видели рисунки пещерных людей. Какие они? Хорошие ребята эти первобытные коммунисты?
— Да, Эстабло, они были славные парни. Охотились на мохнатых слонов.
