Энрике повесил голову и сцепил костлявые пальцы на коленях. Откуда-то с улицы послышался слабый вой. Он становился громче и, казалось, доносился из десяти разных мест одновременно.
— Что это такое? — спросила Барбара, голос у нее дрожал.
София подняла взгляд:
— Собаки. Дикие собаки. В это время года они иногда воют от холода. Значит, пришла настоящая зима.
Снег лежал в Тьерра-Муэрта почти месяц. Он выпал рано, да так и остался. Охранники говорили, что жители Куэнки много лет не помнят такой суровой зимы. Ясные морозные дни перемежались затяжными снегопадами, ветер постоянно дул с северо-востока. Иногда по ночам маленькие олени, почуяв запах пищи, спускались с гор и стояли недалеко от лагеря. Если они подходили слишком близко, караульные с вышек стреляли, и тогда охрана на ужин баловалась олениной.
К началу декабря сквозь сугробы между лагерем и каменоломней была протоптана широкая тропа. Каждое утро рабочий отряд тащился в горы, где снежную белизну пейзажа нарушали только тонкие голые ветви горных дубов.
Берни было одиноко. Он тосковал по Винсенте, и теперь с ним не разговаривал ни один из коммунистов. Вечерами он молча лежал на своих нарах. Даже в Руквуде всегда находился кто-нибудь, с кем можно было поболтать. Он вспомнил Гарри Бретта. Винсенте иногда напоминал ему Гарри, добродушного и принципиального, пусть и безнадежного приверженца взглядов человека из среднего класса.
Заключенные тяжело переносили холода. Все были простужены и кашляли, несколько человек уже умерли, число безымянных могил на кладбище росло. Берни беспокоила старая рана на плече. К середине дня махать киркой в каменоломне становилось мучительно больно. Рана на бедре, которая залечилась быстро и до сих пор его не беспокоила, тоже стала напоминать о себе.
Перебраться в другой барак, на чем настаивал Эстабло, ему не удалось. Он подал прошение пару недель назад, но ничего не изменилось. Однажды вечером, когда он вернулся с работы, ему передали, что его хочет видеть Аранда.
Берни стоял перед комендантом в его теплом жилище. Аранда сидел в кожаном кресле, стек был прислонен к боковине. Удивительно, но комендант улыбнулся и предложил Берни сесть, затем взял со стола папку и стал ее просматривать.
— Я получил заключение доктора Лоренцо, — игриво проговорил Аранда. — Он написал, что ты асоциальный психопат. По его мнению, все образованные леваки страдают одинаковой формой врожденного антисоциального помешательства.
— Да, comandante?
— Сам я считаю, что это все чушь собачья. На войне твоя сторона боролась за свои интересы, а мы — за свои. Теперь мы владеем Испанией по праву победителей. — Он приподнял брови. — Что скажешь?
— Я согласен с вами, comandante.
— Хорошо. Тут мы не расходимся. — Аранда взял сигарету из серебряного портсигара и зажег ее. — Хочешь?
Берни замялся. Комендант махнул коробочкой в его сторону:
— Давай бери. Я приказываю.
Берни вытащил сигарету. Аранда поднес к ее кончику золотую зажигалку и откинулся на спинку кресла — кожаная обивка скрипнула.
— Ну что там с твоим желанием поменять барак?
— С тех пор как в прошлом месяце умер мой друг, мне тяжело там находиться.
— Я слышал, ты разошелся со своими друзьями-коммунистами. В особенности с Эстабло Кабо. Он сильный человек, я в некотором смысле им восхищаюсь. — Комендант улыбнулся. — Не делай такое удивленное лицо, Пайпер. У меня есть уши среди заключенных.
Берни молчал. Он знал, что в большинстве бараков есть стукачи. В своем они подозревали маленького баска, католика, который посещал все службы. Две недели назад он умер от воспаления легких.
— Это нелегко — сидеть в лагере да еще и рассориться с другими заключенными. Друзья-коммунисты бросили тебя, почему бы не отомстить им? — Аранда изогнул брови. — У тебя будет сколько угодно сигарет и другие поблажки. Я больше не стану посылать тебя в каменоломни. Там, наверху, наверное, холодно. По утрам я теперь леденею, как только выйду во двор. Если бы ты стал одним из моих людей среди заключенных… Я не прошу о многом, просто шепни мне иногда о том о сем. Не нарушает ли кто правил — такого рода вещи. Когда имеешь друзей во вражеском лагере, жизнь становится проще.
Берни закусил губу. Он догадывался: если откажется, у него будут проблемы, а потому ответил тихо и как можно более уважительным тоном:
— Ничего не получится, comandante. Эстабло и без того считает меня изменником. Он следит за мной.
Аранда обдумал его слова:
— Да. Я это вижу, но, может быть, твоя ссора с коммунистами станет хорошим поводом поискать других друзей. Так ты сможешь добывать информацию.
Берни замялся:
— Comandante, вы говорили о борьбе между нашими сторонами…
— Ты хочешь сказать, что не можешь изменить своим, — довершил его мысль Аранда.
Он по-прежнему улыбался, но глаза прищурил.
Берни молчал.
— Я предполагал, что ты так скажешь, Пайпер. Вы со своей идеологией сами себе вредите. — Он покачал головой. — Ладно, можешь идти, у меня больше нет времени.
