Зимние каникулы полностью

Крампе отвернулся и, не пытаясь даже услышать ответ, продолжил прогулку по палубе. Однако на другой день, увидев рабочего, который что-то ремонтировал на самом верху неоновой рекламы, подумал с усмешкой:

«Вот, даже я толком не знаю, скольким людям по-настоящему помог лезардин; не говоря обо мне, он помог хозяевам ОПКМ и всем их многочисленным служащим со всевозможными их семействами, наследниками, свояченицами, служанками, он помог бедному старому Огюстену, который после той истории с малолетками окончательно бы погиб, если б лезардин не дал ему возможности переменить обстановку и повидать мир; он помог и этому диктору на радио, и его, вероятно, парализованной матери, годами прикованной к постели; этим мазилам, которые, стуча ногами по лестницам, каждую весну обновляют на стенах афиши лезардина; всей этой касте лекарей и аптекарей; печати и ее труженикам; государству и его налоговым учреждениям; доброму фон Бюрст-Гломбарту и правлению железных дорог, которые доставляют ему слушателей и пациентов из дальних стран, — и кто знает, кому еще он помог вплоть до вот этого рабочего наверху, который благодаря лезардину зарабатывает сейчас хотя бы сотню своих франков в час! И за эту жестяную брошь под старинное серебро на шляпке у жены какого-нибудь там письмоводителя ОПКМ, и за новый галстук его сыну, и за билеты в кино для невесты этого сына — они должны быть благодарны лезардину всем своим существованием и своей крохотной долей счастья. Он помог, следовательно, каждому, кто сумел установить с ним связь («Каждому, — заметил Огюстен, — кроме бедняги Левенгруббе, который, будучи сызмала беспомощным и ненаходчивым простаком, пришел к несчастной идее подхватить как раз ту самую старомодную чахотку, по-видимому единственную болезнь, которую лезардин избавил от своего сокрушительного действия!»). Но что поделаешь, если люди вбили это себе в голову и хотят получить свою жалкую крупицу счастья и заработок, именно заплатив здоровьем, а не благодаря чему-либо иному! — подвел он итог своим размышлениям. — Ибо воистину, если б лезардин на самом деле оказывал то действие, которого при самых благоприятных обстоятельствах и при самых нескромных требованиях можно ожидать от какого-либо лекарства, то вряд ли он по-настоящему помог бы больше, чем помогает сейчас…»

Так размышлял Крампе, усмехаясь. И, возможно, он верил, что не без основания мог бы считать себя благодетелем рода человеческого, обладай он подобными амбициями.

Будучи человеком слабого сложения и хрупкого здоровья, Люсьен с детства привык оберегать себя от любых эмоций и пылких чувств — возможно, здесь сказал свое слово инстинкт самосохранения. Неизменно бодрствующая и беспокойная мысль странным образом сочеталась в нем с холодными и невозмутимыми чувствованиями.

— Он воистину фантастичен! — с неподдельным удивлением говорил о нем Огюстен Бло в кругу нескольких старых друзей, держа на острых коленях пузатую рюмку коньяка и согревая ее анемичными белыми ладонями, чтобы мгновение спустя поднести к своим искушенным ноздрям и, прикрыв веки, сделать из нее глубокий вдох. Теперь он повсюду сопровождал Люсьена в его путешествиях в качестве своего рода приватного секретаря для ведения переписки и товарища во время бессонных ночей. — Вы заметили, как он похож в профиль на Эразма Роттердамского? Ей-богу, он напоминает мне тех смиренных мудрецов давних исторических эпох, которые прошли сквозь кровавые испытания своего времени, не осквернив одежд ни кровью, ни пылью, ни пурпуром, ни златом: они провели свой век бесстрастно и мирно, из закутка наблюдая за буйным течением событий и описывая их точными и спокойными движениями своего пера, словно гравируя стальной иглой на медной пластинке.

Он вновь вдохнул из пузатой рюмки и задумчиво кончил:

— Такие люди обыкновенно очень долговечны… И тем не менее, — доверительно сообщал он старым друзьям, — и тем не менее у него тоже есть своя сердечная слабость: отношение к матери. Вам когда-нибудь доводилось ее видеть? Маленькая, тихая, сморщенная женщина. Он позаботился о том, чтобы ее старость была обеспечена. Он нашел для нее пожилую набожную вдову — домоправительницу и компаньонку. Обе они каждый день сидели утром у окна и, храня абсолютное молчание, вязали. А он каждый четверг обедал у матери. И в хорошую погоду вывозил ее в экипаже на прогулку. Стоило на них поглядеть! По аллеям парка колышется колымага на резиновом ходу и раздается стук копыт — точь-в-точь карета с привидениями! У старушки трясется голова; они молчат, и Люсьен держит в своих ладонях ее крохотную высохшую руку…. Но разве это так уж удивительно? Конечно, в его глазах обыкновенная, тихая, сморщенная старушка обладает чем-то, что выделяет ее из числа других матерей: в конце концов, она родила его!.. И мне казалось подчас, будто уважение, которое он ей оказывает, своего рода обязательный процент, который он выделяет ей от основного капитала — уважения к самому себе.