Подкрался к узкому зарешеченному оконцу и, прижимаясь к толстой стене, напряженно вслушивался. Все кругом заливал бледный свет безлунной ночи. Выстрелы звучали все ближе. «Не успеют вовремя!» — засомневался Богдан. Кто-то осторожно пробежал мимо дома, и он увидел, как несколько местных четников укрылись среди вязов за Кокановой оградой. Он сразу узнал среди них Петраша. Четники пальнули раз-другой и, пригнувшись, дунули вдоль изгороди, метров на десять подальше, чтоб обмануть противника, а заодно добраться до высокой кукурузы, по которой, если прижмут, можно уйти. Петраш остался на старой позиции, должно быть, хорошо, надежно укрытый. Теперь он оказался впереди всех, немного отдалившись от остальных. Петраш! Заметив его, Богдан точно прирос к окну. В голову снова бросилось все, о чем он думал ночами, разбуженный собачьим лаем на околице или стуком копыт его Серко по пропитанной мочой подстилке, все, чем наслаждался днем, вывозя с поля снопы и жмурясь под палящим солнцем, — он воображал все это так зримо, что скрипел зубами, с таким злорадством и так стискивал кулаки, что ногти вонзались в ладони. «Сейчас или никогда!» Он протянул руку к балке, приподнял доску и вытащил винтовку. Чуть отступил в комнату, чтобы снаружи не приметили вспышки выстрела, влез на стул, так как наличник закрывал цель, и стал целиться. Целился долго и спокойно. Около дома разорвалась граната, и мгновенно — в грохоте взрыва — Богдан выстрелил. Быстро соскочил со стула, машинально отвел назад затвор, пошарил по полу, отыскивая выброшенную гильзу, и, широко размахнувшись, вышвырнул ее в окно на навозную кучу в углу двора, довольный, что избавился от всяких улик. Снова спрятал винтовку за балку, вернулся в спальню и лег. Вскоре стрельба совсем стихла. Наступило короткое затишье, более страшное, чем только что умолкнувший грохот. И тогда на крутой улочке послышались чьи-то стремительные шаги, и в дверь корчмы постучали.
— Отворяй!
Богдан натянул штаны, обулся, взял пузырек с керосином, из горлышка которого торчал фитилек, и по внутренней лестнице спустился вниз, стараясь не спешить, чиркая спичками, чтоб зажечь фитилек. По очереди снял засовы, сначала два меньших, поставленных наискось, потом — сильным рывком — самый надежный, поперечный.
В корчму вошел человек с офицерскими знаками различия и звездой на шапке, за ним — двое бойцов с автоматами и следом — бледный парнишка лет пятнадцати-шестнадцати, с винтовкой в руках. Богдан пробурчал что-то, здороваясь, и стал тереть ладонью глаза, будто еще не совсем проснулся. Командир сухо спросил:
— Кто дома?
— Свои все — мы с женой, двое детишек. Парень остался на мельнице, с помолом.
— Никого не прячешь?
— Да кого прятать-то, скажите на милость! Не мое это дело!
— А где сейчас эта банда, ваши «сторожа», а? — вмешался безбородый парнишка, но командир остановил его взглядом.
Однако Богдан охотно ответил и парнишке:
— Убежали, вот где! Знаете ведь их, днем валяются где-нибудь в холодке, по ночам пьянствуют, безобразничают, а прижмут их — выстрелят раз-другой да врассыпную по полю, вот они какие!
— Слушай! — резко оборвал его командир. — Отсюда в нас стреляли.
— Как это стреляли, господь с вами! Кому тут стрелять…
— Да, стреляли, я сам видел… — снова вмешался парнишка, но сдержался и замолчал. Командир продолжал:
— Есть у тебя оружие? Винтовка?
— Винтовка? Да разве можно ее держать в доме, найдут немцы, что тогда?!
— Ну-ну! Марко, Илия! Обыскать!
Марко взял фитилек и вместе с товарищем стал подниматься по скрипучим ступенькам. К ним присоединился Ивиша. Богдан зажег огарок восковой свечки, вставленной в водочную стопку. Как бы в пику дымному фитильку свечка блеснула ласковым светом. Над головой раздавались тяжелые шаги: вот на короткое время вошли в спальню, опять прошли по сеням и стихли в чулане. В наступившей тишине слышно было, как где-то в закутке отвалился кусок штукатурки и зашелестело зерно в щелях между досками. При свете свечки командир лучше мог разглядеть Богдана. Крестьянин спокойно стоял рядом с мясной колодой, сложив на животе сплетенные пальцы; сейчас видно было, что у него не хватает сустава на указательном пальце правой руки. Вывороченное нижнее веко на одном глазу краснело, как язва, а чуть пониже виднелся полукруглый след, должно быть от удара копытом в детстве.
— Смотри ты! Позабыл совсем угостить вас! Может, ракии стаканчик примете? — И Богдан взялся за четырехугольную бутылку на полке.
— Спасибо, не нужно.
Корчмарь смущенно кашлянул и снова сложил руки на животе. Время от времени он двигал рукой с куцым пальцем — то вытаскивал из кармана платок, то вытирал веко; от каждого его прикосновения оставался, казалось, жирный, липкий след, как от прикосновения потной ладонью, и потому этот нерешительный жест невольно вызывал отвращение. После недолгого неловкого молчания корчмарь снова попытался завести разговор:
