Чем больше он говорил, тем сильнее верил в свое спасение. И настолько осмелел, что спросил даже:
— Как думаешь, шлепнут меня, а?
Ему казалось, что, употребляя это полушутливое выражение, он уменьшает, отдаляет подлинную опасность. На загорелом лице партизана появилась ироническая усмешка, тонкая, словно бритва. Богдан сразу заметил эту усмешку, но истолковал ее как добрый знак.
— Думаешь, нет, а?.. — настаивал он, стараясь опять найти какое-то подтверждение тому, чего так страстно хотел.
— В чем виноват, за то и ответишь, ни на йоту больше, — неторопливо и спокойно ответил Марко.
То, что в его голосе и поведении не было ни злорадства, ни враждебности, еще больше укрепило надежды Богдана. Сердце, долго сжимавшееся тоской, радостно забилось. Но он должен был смирить его, затаить нежданную радость: проявление ее могло оказаться роковым. Скрытая, упрятанная внутрь, она еще сильнее разгоралась, перехватывала дыхание, пьянила… Он не мог совладать с вспыхнувшим вдруг порывом щедрости.
— Стой-ка, погоди… была ведь у меня плитка табаку! — Он остановился, начал рыться в карманах. — Куда засунул, черт ее дери?.. Эх! И как это мы не захватили скляночку ракии на дорогу!
Ему нравилось вот так запросто разговаривать с ними, будто шел в лес по собственной воле. Он говорил и говорил — без смысла, словно в бреду, с трудом сдерживая поток непроизвольных слов. Ему казалось, непрерывной болтовней он сумеет стереть, спрятать, отвести от себя и отодвинуть как можно дальше в прошлое неприятное настоящее.
— А ведь мы, понимаешь ли, здорово могли б сговориться! Богдан мог бы хорошо вам послужить. Взять да и организовать отдел снабжения, как другие, слыхал я, устроили, а? Съездили б в Лику двое-трое из нас да отвезли возок соли — вот было б дело! Пригнать тридцать, даже сорок голов скота ничего бы не стоило. В Лике получили б за соль чего только душе угодно… Ага, вот она где!.. — он наконец обнаружил табак. — Нате-ка, курите!
Подняв голову, он увидел, что отряд ушел вперед, только командир и четыре партизана остановились в ожидании под большим дубом. Он побледнел и смолк, судорожно сжимая заледеневшей рукой найденную плитку табаку. Марко и Илия передали его четверке партизан и поспешили вдогонку за колонной.
В душе Богдана все мгновенно опало и рухнуло. У него не вырвалось ни вопля отчаяния, ни слов протеста — ему казалось, что он шагает в смерть уже в третий, в четвертый раз. Из-за кустов вышла корова; пережевывая сорванную веточку, она остановилась, мирно поглядывая на людей и протягивая к ним влажную морду. Богдан увидел ее, и тупое отчаяние сменилось вдруг страстной жаждой жизни — корова вызвала в нем одновременно и зависть и ностальгию, и всем существом его овладело могучее, непреодолимое желание схорониться в темном, ласковом, теплом нутре животного, спрятаться — и существовать, не видя и не боясь никого, жить так без конца и края… Партизаны подвели его к дубу, отступили на несколько шагов, подняли винтовки.
Глухой стук сердца стал усиливаться, усиливаться, распирая грудь, вызывая боль в ушах, заглушая и окутывая мглой все вокруг — звуки, и образы, и мысли. И когда грохнул залп, Богдану показалось, будто он донесся из какого-то иного, далекого мира и будто стреляют не в него, а в пустую его рубаху.
I
Горстка беженцев из подвергшегося бомбардировке Задара, нашедшая приют в разбросанных домишках села Смилевцы, собралась после обеда для совместной прогулки. Дорога шла по гребню, петляя между деревенскими домами, которые выстроились на открытом солнцу склоне; отсюда открывались панорама разрушенного города в низине и вид на море.
Компанию составляло несколько семейств «средней руки». Это были переплетчик Нарциссо Голоб, невысокий человечек, с крупной бездетной женою, шьорой[47] Терезой, и двумя мальчуганами от первого брака; торговец смешанными товарами Анте Морич, вдовец, и его пожилая уже дочь Марианна; парикмахер Эрнесто Доннер и его жена, хрупкая блондинка Лизетта, а также их младенец в коляске; смуглая портниха Анита Кресоевич с вечно прилепленным ко лбу локоном (остатки прежней моды и память о триумфах минувших дней) и ее племянница Лина, сирота, которую она взяла на воспитание, тоненькая, юная блондинка, по всеобщему мнению — «нордического типа». Единственным холостяком в компании был шьор Карло, общинный счетовод на пенсии.
