От этого первого посещения разрушенного города у беженцев из Смилевцев, от самого уже выезда из города, точно напутствие в дорогу, сохранилась в памяти незабываемая картина: в запертой витрине какого-то брошенного склада беспомощно царапала стекло отощавшая, оголодавшая кошечка, едва слышно мяукавшая. Страдание придало жуткое, почти человеческое выражение ее глазам, и людям невозможно было оставаться бездеятельными под этим взглядом; постепенно вокруг собрались прохожие, все сообща созерцали животное, обсуждая различные способы его спасения. Решение было очень простое: разбить стекло — и кошка спасена. Однако опасались, что немцам придет в голову расценить это как попытку грабежа, и тогда они схватят человека, включив в число тех, кого надобно на месте расстреливать в назидание другим — в соответствии с упомянутым приказом, который время от времени следовало применять на практике.
С нелегким сердцем простились они с кошечкой, которая растерянно смотрела им вслед, издавая все более слабое мяуканье, и тронулись в Смилевцы уже с меньшим, после всего увиденного, ощущением тяжести собственных утрат.
VII
Благодаря своей заброшенности и тому, что оно лежало не на большой дороге, село оставалось в стороне от событий и продолжало жить своей убогой, но относительно спокойной жизнью. После капитуляции Италии и ликвидации отделения карабинеров установилось безвластие: немцы не проявляли ни интереса, ни желания держать свои гарнизоны в разных дырах, расположенных поодаль от их транспортных путей. Деревенское население значительно уменьшилось: почти все мужчины помоложе ушли в лес, дома остались в основном люди пожилые, малые ребятишки, больные да немощные. Там и сям чернели обугленные дома «лесовиков»; членов их семейств — родителей и малых детей — угнали в лагеря и после падения власти итальянских фашистов не сразу выпустили: возвращались они поодиночке, через большие промежутки времени, а многие вообще решили переселиться, не испытывая желания возвращаться к погасшим очагам. Эта наполовину освобожденная территория у самых ворот Задара была, следовательно, всегда открыта для партизан, однако сюда их не приводили никакие их планы; лишь изредка возникал какой-нибудь подпольщик или появлялся проходящий связной. Если не считать грузовиков, которые по каким-то подозрительным делам проносились иногда, не останавливаясь, шоссе в основном было безжизненно, словно русло пересохшей реки. Время от времени оно приводило в село бабу с задарских островов, в черной одежде и матерчатых тапочках, которая подгоняла ослика с мешком соли и узлом старой одежды, награбленной в опустевших городских домах, все это она обменивала на кукурузу. Иногда в тягучей тишине воскресного утра по шоссе громыхали колеса: католический священник в своей двуколке цвета бельевой синьки ехал из Привлаки в Палюх служить мессу. Трясется старичок в экипаже под серым холщовым зонтиком, в черной соломенной шляпе, с которой под горячим солнцем отваливаются чешуйки, точно она намазана слоем дегтя. Держится тактично и сдержанно, как всегда, когда ему случается проезжать по селу, где живут люди, исповедующие иную веру; под выпуклыми стеклами очков один глаз у него кажется в два раза больше другого, как у вола, и напоминает око божье, выглядывающее в треугольник святой троицы, внушая страх божий сорванцам, что чуть ли не нагишом играют в пыльной канаве.
Из представителей буржуазии или мелкой буржуазии в селе обитали семейство финансового надзирателя Рудана и старая попадья Даринка, вдова покойного православного священника Михайла Радойловича. Крах державы застиг Рудана на службе в задарском районе, и он рассудил, что будет лучше всего оставаться в этих краях, пока война не пройдет. Он расхаживал по селу в полинявших зеленых форменных брюках и в штатской беретке, стиравшей всякую общественную принадлежность и всякое официальное качество. Руданы кое-как перебивались тем, что удавалось выжать его жене благодаря тактическим ухищрениям в отношениях с деревенскими женщинами и благодаря непредсказуемой их щедрости при пошиве свадебных нарядов для невест, а также активном участии в подготовке меню на деревенских пиршествах и торжествах, в то время как дети Руданов вырастали босоногими, запущенными, в глазах у них застыли испуг и раболепное преклонение перед богатыми.
Старая попадья, капризная чудачка, в полном одиночестве обитала в просторном, выбеленном известкой доме с торчавшим на крыше громоотводом; прежде это ее обиталище было центром церковного прихода, на первом его этаже в больших комнатах размещалась школа, пока ее не перевели в новое, воздвигнутое государством здание — то самое, где теперь поместился шьор Карло; в результате этого переселения попадья лишилась всех прав на выплату аренды, которую до тех пор исправно получала и на которую, собственно говоря, она и существовала.
