Мешок лука, полбутылки подсолнечного масла, немного дуранды, почти пустая емкость с медом, две банки огурцов, три картофелины и последние крохи сахара. Она осторожно достает крупную желтую луковицу и банку с медом и возвращает половицу на место. На завтрак она сварит пол-луковицы и добавит всем в чай по капельке меда. Она отсыпает немного заварки, когда раздается стук в дверь.
Сперва она не узнает этот звук, настолько он стал непривычным. Ленинградцы больше не ведут беседы друг с другом и не ходят в гости к соседям. По крайней мере, никто не приходит к ним – вся семья здесь, в квартире.
Да и опасно впускать людей в дом. Кто-то готов и убить за грамм масла или ложку сахара.
Вера берет топор, прижимает его к груди и приближается к двери. Сердце стучит так бешено, что голова начинает кружиться. Впервые за много месяцев она забывает, что голодна. Дрожащей рукой она тянется к ручке и поворачивает ее.
На пороге, словно кто-то чужой, стоит… он.
Вера во все глаза смотрит на него и трясет головой. Теперь и она, как мама, до того голодна и больна, что начала видеть призраков. Топор с глухим стуком падает на пол.
– Верушка? – произносит он.
Услышав его голос, она пошатывается, ноги больше ее не держат. Если это смерть, то она готова покориться, – и когда он подхватывает ее и сжимает в объятиях, она не сомневается, что и правда мертва. Он не позволяет ей упасть, его теплое дыхание на ее шее. Ее не обнимали уже так долго…
– Верушка, – повторяет он, и в голосе его недоумение и тревога. Он не понимает, почему она молчит.
Вера смеется. Картонный, надтреснутый смех, словно заржавевший без применения.
– Саша, ты мне чудишься?
– Я правда здесь.
Она прижимается к нему, но когда Саша пытается поцеловать ее, смущенно отворачивается. Из-за голода у нее изо рта отвратительно пахнет.
Он не дает ей отстраниться и целует с той же страстью, что и когда-то, и на один восхитительный миг она становится Верой из прошлого, двадцатидвухлетней девушкой, влюбленной в принца…
Наконец, найдя силы его отпустить, она рассматривает мужа, с трудом узнавая. Как же он изменился. Голова обрита, скулы очерчены еще резче, чем раньше, а в глазах появилось новое выражение, что-то сродни печали, которое станет печатью всего поколения.
– Ты ни разу не написал.
– Писал. Каждую неделю писал. Но письма некому доставлять.
– Тебя отпустили? Ты останешься с нами?
– Ох, Вера. Нет. – Он закрывает дверь. – Господи, как же тут холодно.
– Нам еще повезло. У нас есть буржуйка.
