Саша расстегивает истрепанное пальто. За пазухой спрятаны кусок ветчины, шесть сосисок и баночка меда.
Увидев мясо, Вера чуть не падает в обморок. Она уже не помнит, когда в последний раз его ела.
Он кладет продукты на стол. Затем берет Веру за руку и ведет к кровати, стараясь не наступать на обломки мебели. Смотрит на спящих детей.
Вера видит, как к его глазам подступают слезы, и понимает почему: дочь и сын теперь совсем не похожи на тех малышей, с которыми он расстался. Они похожи на детей, умирающих с голода.
Аня поворачивается на бок, увлекая за собой брата. Она причмокивает во сне и медленно открывает глаза.
– Папа?
Она напоминает маленькую лисичку: острый нос, точеный подбородок, впалые щеки.
– Папа? – повторяет она, толкая брата локтем.
Лева тоже открывает глаза. Он не понимает, что происходит, а может, не узнает Сашу.
– Хватит толкаться, – бурчит он.
– Здравствуйте, мои ягодки, – говорит Саша.
Лева приподнимается на кровати:
– Папа?
Саша наклоняется и легким движением поднимает обоих на руки, будто они не тяжелее пушинок. Квартира впервые за много месяцев оглашается детским смехом. Дети, как щенята, вертятся у Саши на руках и борются за его внимание. Он переносит их поближе к печке, и Вера вслушивается в их лихорадочные голоса.
– Папочка, я научился разжигать печку…
– А я умею рубить дрова…
– Ветчина! Ты принес ветчину!
Вера опускается на кровать возле матери; та с трудом улыбается.
– Он вернулся, – шепчет мать.
– И принес нам еды.
Мать безуспешно пытается сесть. Вера помогает ей, поправляет подушки, наклонившись, она чувствует зловоние, которым отдает дыхание матери.
– Побудь сегодня с семьей, Вера. Без очередей, без походов к Неве за водой. Без войны. Отдохни. – Мама откашливается в серый носовой платок. Обе притворяются, что не видят крови.
Вера гладит ее по лицу:
– Я заварю тебе сладкий чай. Попьешь с ветчиной.
Мама кивает и снова закрывает глаза.
Вера еще немного сидит рядом с ней, вслушиваясь в какофонию из тяжелого дыхания матери, смеха детей и голоса мужа. Почему-то она чувствует себя лишней. Она укрывает мамино обессиленное тело и встает.
– Он так гордится тобой, – сипло говорит мать.
– Саша?
– Твой папа.
У Веры стискивает горло. Она молча отходит от кровати, и Левин смех согревает ее больше, чем десяток стульев, пущенных на дрова. Она достает чугунную сковородку и поджаривает на капельке масла пару ломтиков ветчины, тонко режет лук и ссыпает его в сковороду.
Настоящий пир.
