Например, сейчас она смотрела на фотографию, случайно попавшую в стопку налоговых деклараций. На снимке папа, Нина, Джефф, Мэдди и Джиллиан играют во дворе в мяч. Девочки еще совсем маленькие, ростом не выше почтового ящика, и одеты в одинаковые зимние комбинезоны розового цвета. Заборы украшены рождественскими гирляндами и еловыми ветками. Все пятеро смеются.
А где она сама? Может, накрывает на стол с одержимостью, достойной самой Марты Стюарт[15], а может, упаковывает подарки или перевешивает украшения в комнате.
Словом, она не там, где стоило быть; не там, где могла бы разделить с дочками и мужем памятные минуты. Наверное, тогда ей казалось, что время растяжимее, а любовь терпимей к ошибкам. Она положила фотографию поверх папки и открыла следующий ящик. Запустив туда руку, она услышала чьи-то шаги, а затем хлопок входной двери и Нинин голос в гостиной.
Ну еще бы. Опустилась ночь, и Нина собирается переключиться с одной страсти – камеры – на другую. Сказку.
Мередит вытащила очередную папку и заметила, что на ней оторвана часть ярлыка. На оставшемся клочке она разобрала русские буквы.
В папке было только одно письмо. На штемпеле стояла дата двадцатилетней давности, местом отправки значился Анкоридж, Аляска, а получателем – миссис Уитсон.
Мередит услышала, как Нина в гостиной что-то настойчиво говорит матери, потом воцарилась долгая, тяжелая тишина. Наконец мать тоже что-то произнесла, Нина ответила, и снова голос матери.
Голос, который ни с чем нельзя было спутать. Сказочный голос.
Мередит замерла в нерешительности, попыталась заверить себя, что надо остаться, что во всем этом нет и не может быть смысла, поскольку мать бы такого не допустила, но стоило прозвучать слову «Вера», как она сложила пополам таинственное письмо, убрала его обратно в конверт и добавила к стопке
А затем встала.
Оставив камеру на журнальном столике, Нина подошла к папиному любимому креслу, в котором сидела с вязаньем мать. В доме даже теплым майским вечером было прохладно, и Нина решила разжечь камин.
– Ты готова? – спросила она у матери.
Та подняла взгляд. Лицо болезненно бледное, щеки запали, но глаза оставались все такими же яркими. В них читалась абсолютная ясность.
– На чем мы остановились?
– Не притворяйся, мам. Ты помнишь.
Мать пристально на нее посмотрела и наконец сказала:
– Свет.
Нина выключила все лампы в гостиной и прихожей, и теперь во тьме мерцало только пламя камина. Нина села на пол у дивана. На пару мгновений дом погрузился почти в потустороннюю тишину, будто и он тоже замер в ожидании сказки. Затем послышался треск огня и где-то скрипнула половица. Дом приготовился слушать.
Мать плавно начала рассказ.
– С тех пор как ее отца заточили в Красную башню, проходит год, и Вера уже не никто. Но в Снежном королевстве в эти мрачные времена такая перемена опасна. Она уже не просто обычная
