Дверь в сени не заперта. Константин рад. Значит, мать дома! Он веником смахивает снег с сапог и входит в избу.
В избе никого нет. Топится подтопок — низенькое, неуклюжее сооружение из кирпича, с чугунной плитой и длинной жестяной трубой. В подтопке потрескивают березовые дрова. Тяга сильная, пламя гудит. Плита местами накалилась докрасна.
Константин ставит чемодан у порога, кладет на него ружье в чехле, снимает шинель и шапку, вешает их на крюк возле двери и подходит к подтопку. Приятно с мороза попасть в такое тепло! Холодными руками растирает багрово-красные щеки, отвердевшие от мороза. Оглядывается. Тут все осталось по-старому. Та же огромная русская печь, занимающая чуть ли не треть избы. За дощатой перегородкой, как и много лет назад, стоит никелированная кровать, застланная белым пикейным покрывалом, с горой подушек под кружевной накидкой. Тот же диван у стены. Над диваном множество фотокарточек — больших и малых — в разнокалиберных рамках под стеклом.
В сенях хлопает дверь. В избу входит Акулина с двумя полными ведрами. Увидев чемодан у порога, она ставит ведра на пол.
— Кого это бог принес? — щуря глаза, спрашивает она.
— Мама!
Акулина ахает и хватается за косяк двери, чтоб не упасть.
— Костя?!
— Здравствуй, мама!
Он обнимает ее, целует и, поддерживая под руку, ведет к дивану.
— Не ждала?
— Нет, не ждала. Ты как снег на голову. Почему долго не писал?
— Извини, мама! Закружился!
— Ты что же, на побывку или как?
— Меня уволили в запас.
— Это как так уволили? В какой запас?
— Видишь ли, мама, армию у нас сокращают. Нашу часть в Дрездене расформировали. Всех нас — и солдат, и офицеров — отпустили…
— Выходит, ты уже отслужился?
— Выходит, так.
— А где Светлана? Где Леночка? Они в Дрездене?
— Они уже в Москве. Мы вместе приехали.
— Внучка моя здорова?
— Здорова.
— Хотелось бы мне поглядеть на нее!
— Вот потеплее будет, привезем.
Акулина смотрит на сына — не насмотрится. Он все такой же, ничуть не изменился за пять лет. Кажется, ничуть не постарел. Вылитый отец. Тот в молодости такой же был. И глаза у Кости отцовские — карие. И нос как у него — чуть с горбинкой. И губы тонкие, он их плотно сжимает, как, бывало, отец. Только вот седеть рано стал. Эх, сынок, кровинушка ты моя!
Акулине хочется приласкать сына, погладить по голове, дотронуться до серебряных висков и всплакнуть немножко. Но она сдерживает себя, укрощает свои чувства. Не в ее характере распускать нюни.
— Работу будешь искать? — спрашивает она.
— Придется искать.
— Что ж ты будешь делать? У тебя и специальности-то нет никакой!
— Специальность — дело наживное.
— К Мише заходил?
— Звонил я ему. Его нет в Москве. Он в командировке.
— Вернешься — зайди к нему, поговори…
— Зайду.
Константин уверен, что устроиться на работу ему не так уж трудно. Возможностей немало. Можно стать пропагандистом, культработником, например директором Дома культуры или кинотеатра. Можно поступить на завод и овладеть новой профессией. В этом деле брат Миша, конечно, ему поможет. В конце концов, можно пойти и по торговой части, воспользовавшись услугой тестя. Только зачем спешить? Надо сначала оглядеться и отдохнуть недельку-другую…
— Ну как ты живешь, мама? — спрашивает Константин, решив перевести разговор на другую тему. — Как твое здоровье?
— Вот гляди, сынок, как я живу. Одна осталась. Годы уходят, и здоровье идет на убыль.
— А работу все не бросаешь?
— Это как же?.. — Акулина смотрит на сына с удивлением.
— Мама, у тебя годы подошли. Тебе и отдохнуть не грех. Никто тебя не осудит.
Удивление во взгляде матери сменяется укором.
— И ты тоже хоронить меня собрался! Как будто я и на ногах не стою. Как это так — бросить работу? И как мне тогда быть? Куда себя девать? Нет, пока ноги мои двигаются, пока глаза мои глядят, буду работать!
— Дело твое! — вздыхает сын. — А как Аня? Ты писала, что она в Москве…
— Да, там работает. Миша где-то у себя пристроил.
— И живет у Миши?
— У него.
— Ну как она, довольна?
— О родном доме тоскует, сиротка. Думаю, не уживется она там, вернется сюда.
— А как дела в колхозе?
— Да нечем похвалиться-то…
Рассказывает Акулина о колхозных делах, а сама все на ходики посматривает.
— Заговорилась я с тобой. Мне бы уж на ферме быть!
Быстро одевается и на ходу добавляет:
— Если кушать хочешь, щи и каша в печке. Сам достанешь!
И уходит.
После обеда Константин Ласкин выходит на крыльцо. С удивлением рассматривает новый дом соседа Корнея Лукича Носкова. Ну и махина! Метров десять в длину да столько же в ширину. Шесть окон на улицу, четыре окна на проулок. Стены выкрашены в темно-синий цвет, а резные наличники на окнах — в ярко-желтый. Крыша шиферная. К дому примыкает огромный тесовый двор, покрытый толем. А дальше — сад и огород. Все это обнесено высоким глухим забором из горбыля, поверх которого протянута колючая проволока. Крепость!
