Константин идет по улице. Ему интересно посмотреть, какие внешние перемены произошли в Подлипках за последние годы. Тут все те же избы, знакомые с детства, бревенчатые, крытые то щепой, то железом, то шифером. Они уже потемнели от времени. Некоторые из них были построены полвека назад. Вот приземистая, покосившаяся изба с вывеской над крыльцом: «Почта». Этой избе около семидесяти лет. А рядом новый, еще пахнущий смолой, отливающий сосновой желтизной дом бригадира Григория Ефимова, ровесника Константина. Вот старый клуб с выщербленным, изрезанным крыльцом. На перилах этого крыльца и Костя Ласкин когда-то (еще до войны) вырезал перочинным ножом свое имя. И школа-семилетка в длинном приземистом сером здании, окруженном густым кольцом разросшейся акации. Здесь он учился. И контора колхоза все в том же доме, в каком была и до войны.
На отшибе, за оврагом, стоит дом без окон, без дверей, без крыши. Когда-то в этом доме была колхозная баня. Была да сплыла. И теперь никто толком не может рассказать, как это случилось. Сначала кто-то выворотил из печи котел и унес его. Потом из бани пропали кадки и шайки. Скоро и дверь сняли, и пол выломали. И пошло, и пошло! Ободрали баню догола. Нет теперь в Подлипках бани.
Константин выходит на окраину деревни. Но какая это окраина! Она смыкается с новым колхозным поселком — производственным центром колхоза. Невдалеке раскинулось огромное здание молочнотоварной фермы. Константин помнит: строительство этой МТФ закончили шесть лет назад, перед его свадьбой. А рядом огромный тесовый сарай-склад. Он построен после. И новое здание из серого кирпича с большими окнами. В окнах железные решетки. Стекла закопченные, с грязными потеками. Перед широкими воротами, ведущими в дом, стоит трактор. Механическая мастерская!
Но что это? За механической мастерской открывается невиданное зрелище. На огромном пустыре под открытым небом стоят машины: тракторы, комбайны, сеялки и многие другие. Наполовину, а то и больше они занесены снегом. Их тут много. Если бы подсчитать, какой убыток понесет колхоз! На деньги, которые съест ржа, наверное, можно построить не одну баню да и клуб в придачу!
А это что? За машинным стойбищем тянется забор. За забором видны цистерны. Склад горючего. Он закрыт. Ворота на замке. Но почему возле забора стоит грузовик? И кто-то лезет со склада через забор с ведром. Спускается на ящик, приставленный к забору, идет к машине и заправляет ее. Заправил и поехал. Не странно ли?
Ласкин идет теперь под гору к березовой роще, возле которой в кустах ольшаника виднеется темное приплюснутое здание птицефермы с односкатной крышей. Из ворот птичника выходит женщина в белом халате, изрядно замызганном, надетом поверх ватника. Константин узнает птичницу.
— Здравствуйте, Арина Ивановна!
Птичница из-под ладони смотрит на Ласкина.
— Это ты, Костя?
— Он самый!
— Здравствуй! Надолго к нам?
— Денек-другой поживу…
— Правда, что из армии-то уволился?
— А вы как узнали?
— С твоей матерью часом встретилась — она сказала.
— Да, уволился…
— Вот и оставался бы у нас. Нам такой мужик ох как нужен — прямо до зарезу!
— Зачем я вам? — смеется Константин. — Какой я работник! Только стрелять да воевать и умею!
— Вот бы тут у нас и повоевал. У нас есть с кем повоевать.
— С кем же?
Арина хитро улыбается, показывает на крышу птичника.
— Видишь, вон следы? Лиса ночесь приходила.
— Неужели лиса? — Ласкин вспоминает про свое ружье.
— Она самая. Но есть у нас хищники и покрупнее. Не только курей, но и поросят и телят таскают. И не столько жрут, сколько под ногами мнут. Пожил бы — сам бы скоро узнал…
С такими хищниками майору Ласкину встречаться не приходилось. На них с ружьем не пойдешь!..
С птичника Константин идет позади усадеб на другой конец деревни и берегом оврага возвращается домой.
Корней Носков просыпается, встает с кровати, включает свет. Часы на стене показывают половину седьмого. Проспал Лукич. Не видел, как в шесть часов у Ласкиных в окнах вспыхнул свет, а через десять минут опять потух. Не слышал, как хлопнула у соседки калитка, как проскрипел под ногами снег. Это Акулина пошла на ферму.
Корней Лукич смотрит на печь. Там спит Надюха. Он подходит к лежанке и тянет с жены одеяло.
— Вставай!
И смотрит, как грузно спускается жена с печи. И злость его берет: ишь разжирела, как свинья! Замызганная измятая кофта из синей фланели еле сходится на выпирающей груди. Лицо у жены заспанное, помятое. Серые глаза навыкате расставлены широко. Губы толстые.
— Зинку разбудил? — спрашивает Надюха.
Корней не отвечает. Он босиком идет в Зинкину комнату. Дочь спит, запрокинув голову и приоткрыв рот.
— Хватит дрыхнуть! — И толкает дочь в плечо. — Другие, поди-ка, уж коров подоили, а ты все тянешься!
Зинка медленно, нехотя поднимается с постели…
Корней одевается и выходит во двор. Щелкает выключателем. Во дворе становится светло. И все там оживает. В углу двора скулит собака. Огромная овчарка натягивает цепь, становится на задние лапы, приветствуя своего хозяина.
