Зюзинский Амаркорд полностью

Чтобы попасть в Дольние Мехолупы нужно было от конечной остановки трамвая около получаса идти по полям, разевая рот на вспархивающих из под ног фазанов, или же пытаться дождаться автобуса, который ходил не чаще чем раз в сорок минут, а после десяти вечера вообще не ходил. В общем, пешком быстрее получалось.

Это была в чистом виде деревня. А «Дом спортсмена» – приземистое двухэтажное сооружение, выходящее окнами на футбольное поле, чей весь первый этаж занимал деревенский паб (чешские спортсмены – прежде всего чехи, и без пива не тренируются). Паб гомонил до часу ночи, а уже в шесть утра потренировавшиеся накануне в пабе спортсмены шли похмельно и с руганью с оттяжкой пинать под окнами звонкий мяч. Верю, что в чемпионате Юго-Востока Праги команда Дольних Мехолуп неоднократно брала заслуженные трофеи.

Жилые комнатки, расположенные на втором этаже «Дома спортсмена», были без преувеличения размером ровно с железнодорожное купе. Кроме узкой кровати, там помещались только тумбочка и небольшой шкафчик для одежды. Когда в мою комнатку однажды заполз крупный паук, кои в Праге, увы, нередки, мне показалось, что он занял ровно полкомнаты.

Постояльцы представляли собой очень смешанную публику. Помимо «спортсменов»-пиволюбов, квартировали еще цыгане и американские студенты-бэкпекеры. Стены между комнатками были фанерными – в полном смысле этого слова. И когда ночью затихал пабовый гул снизу, и у тебя возникала иллюзия сна, за стеной начиналось действо с характерными звуками и простодушным американским риторическим вопросом в конце: “Am I a good fucker?”

Следующей моей долгой остановкой на извилистом треке соровского образования было четырехгодичное обучение на докторантской Ph.D.-программе в только что открывшейся в Варшаве Graduate School for Social Research. В этом учебном заведении с преподаванием на английском Сорос давал возможность подзаработать тем польским профессорам, которые много стажировались по западным университетам и, соответственно, владели языком. Среди них попадались и интересные экземпляры, а польская школа социологии с ее многочисленными международными связями вообще считалась лучшей в Восточной Европе. Студентам же из разных стран Восточной Европы, получавшим стипендию от Сороса в размере выживание+ (в дополнение к поддержанию бренного существования хватало на пиво, водку, дешевое болгарское вино, бюджетные ресторанчики в день получения стипендии, пару поездок на такси в месяц и небольшие уикендовские путешествия по стране), предоставлялась возможность аж целых четыре года быть избавленным от необходимости зарабатывать на хлеб насущный в поте лица своего на своих исторических родинах, проходящих в 90-х тот ухабистый этап, который получил название «социальной трансформации» (тот самый набивший всем оскомину transition). Именно это, а не блестящая перспектива обзавестись высоким званием «польского доктора», послужило для меня ключевым драйвером, приведшим так надолго на унылые берега некрасивой Вислы.

Если в Чехии все радует твой глаз по принципу «все не как у нас» – климат, пейзаж, растительность, архитектура, – то в Польше тебя начинает одолевать шизофренический синдром «а я вообще где?». Серые блочные кварталы Варшавы Всходней (Варшава Восточная) ничем бы не отличались от спальных районов Воронежа, если бы не надписи на латинице. Ну, и бесконечная депрессивная польская равнина, где торчат хрестоматийные «то березка, то рябина», не способствует ни духоподъемности, ни #яоттудавырвался – отрицаемому, но внутренне лелеемому чувству каждого русского, оказавшегося надолго за границей.

Польша и Россия лучше всего описывается в категории близнецы-антиподы. Во-первых, вопреки, бытующему в «прогрессивных кругах» мнению, исторические отношения между Россией и Польшей – это не отношения агрессор-жертва, а ожесточенная конкуренция двух империалистических держав, приведшая в силу ряда обстоятельств к победе одной из сторон. Во-вторых, мы во многом похожи в ментальности и в быту, хотя поляки это обычно рьяно отрицают.

В XVI-XVII веках Речь Посполита была самой мощной империей Восточной Европы, простиравшейся от «моря до моря» и включавшей в себя помимо исторической территории Польши еще всю Литву, Белоруссию, Украину и изрядный кусок современной России. По Деулинскому перемирию 1618 года между Россией и Польшей, польская граница начиналась сразу за Калугой и Вязьмой и проходила всего в 200 км (задумайтесь об этом – в двухстах!) от Москвы. А потом мы толкали эту границу «от себя» на запад, пока на границе XVIII-XIX веков не дотолкались до Варшавы.