– «Мальчик-член», – нежно сказал Дмитрий. – Наш ответ брюссельскому извращенцу, писающему где ни попадя. Они ему руки обломали, представляешь, – пожаловался он Старому. – Я, как тут устроился, в первый же месяц вышел и вылепил ему новые, цементные… и красочкой серебряной потянул. А вообще где вы думаете остановиться? Хотите – вон крыло, я там тоже обретаюсь, потому как бессемейный, да там и еще места есть. Я скажу, чтобы белье постельное принесли. Мне еще ночь дежурить, так я с вами еще посижу.
– Да нет, спасибо. Мы, наверное, пойдем, – отказался Старый, – да и хватит нам на сегодня уже.
– Да ладно, «хватит», – улыбнулся Дмитрий. – Чего мы выпили-то – литр «конины» на четверых?
– Нет. Нам точно хватит, – почему-то жестко сказал Старый, и Дмитрий немного увял. – Ладно. Пока. – Они как-то неловко попрощались и вышли с территории больницы.
Темнело очень быстро, и было как-то душновато – может, натянет все же дождь. Ну и так идти было тяжело – мало того что свое оружие пришлось нести, так и выбывших членов команды. Крысолов, правда, нес на плече «печенег» Куска так, будто и не бегал целый день. Артем тоже крепился, а вот Старому идти было тяжеловато – время от времени он останавливался и переводил дух. Поселок, благополучно избавившийся от напасти, ожил, гуляли люди. В кабачках гремела музыка, вновь, уже как-то весело, хрипел тот самый певец:
«И какого рожна надо было целиться «в грудь»?» – подумал Артем.
– Пир во время чумы, – негромко заметил Старый. – Если Дмитрий прав, скоро от всего этого благополучия не останется и следа. Кстати, думаю, сопьется он. Я ведь заметил – он к нам уже под хмельком вышел… Хмелеть сильно и быстро начал. Если не остановится… – Он махнул рукой.
– А что он про этот, инсулин говорил? – спросил Артем. Едва выйдя за ворота больницы, он начал привычно шарить по крышам взглядом – будто переключатель какой в нем сработал. Сразу он подумал, что, может, на хрен это надо, но, заметив, как одобрительно взглянул на него Крысолов, продолжил «резать» местность взглядом. Тем более что он заметил, как и Старый, и сам Крысолов, несмотря на беседу, тоже контролируют окрестности. Только теперь он со стыдом догадался, что и раньше вся группа вот так же сторожила всех, в том числе и его.
– Инсулин – это гормон, открыли его в начале двадцатого века, добывают из поджелудочной железы крупного рогатого скота и свиней, – разъяснил Старый. – Поскольку животноводства серьезного нет – нет и инсулина.
– А из зомбаков нельзя его добывать? – решившись, спросил Артем. – Тем более что он там самый что ни на есть подходящий. Свиной-то наверняка похуже будет?
Старый удивленно посмотрел на него и одобрительно хмыкнул:
– А у тебя, сразу видать, крестьянская жилка – шоб ничего не пропало, значицца. Мысль в целом одобряю, только как от вируса зомбячьего избавиться – он во всех клетках организма содержится и в поджелудочной железе тоже. Введешь такой препарат ровно один раз – действовать будет не хуже цианистого калия. Ну и, – он поморщился, – как-то это все же… Больно уж отдает. Мне лично сразу мыло одно вспоминается, тоже делали одни умельцы.
– А про аборты он серьезно? – спросил Крысолов. – Я думал, после Хрени у женщин это начисто отобьется, хотя бы из отвращения: делать у себя в животе мертвеца, пусть не зомби, пусть не грозит это тебе ничем, но зная, сколько людей осталось на Земле, и видя этих тварей – что обыкновенных зомбаков, что морфов… – Он крутнул головой.
– Люди ко всему привыкают, – неохотно проговорил Старый. – И, кстати, зря, что ли, тот же Индеец, когда в последний раз в Москву ходил, набор гинекологических инструментов в том числе привез? Причем ему специально кюреток заказали, и побольше – ими, конечно, можно и помимо абортов много чего делать, те же соскобы для определения рака или еще чего. Только рака сейчас не так много… вот и думай сам…
– Если это так – нам не выжить. – Крысолов поудобнее перехватил автомат, висящий на груди.
– Китайцы останутся, – пожал плечами Старый. – Кавказ тоже, думаю, скоро оправится, так что за человечество будь спокоен…
завывал им вдогонку слабеющий голос певца.
В доме, из которого они вышли сегодня, утром этого неправдоподобно длинного дня, вшестером, было непривычно пусто и тихо. Вроде и не больно-то много говорил тот же Кусок, да и Сикока с Бананом были не из болтливых, а все равно будто эхо отдавалось после каждого слова, произнесенного кем-нибудь из них, троих оставшихся. Слишком много места, слишком много пустых рюкзаков, и почему-то все время хотелось сглотнуть, глядя на куртку Сикоки, с двумя рукавами. Один из них ему уже не нужен…
Что-то такое, наверное, чувствовал и Старый, потому что негромко продекламировал:
