Целый день до самого вечера я стараюсь заняться каким-нибудь делом. Начинаю сочинять письмо папе, но бросаю на середине и принимаюсь наводить порядок в своей комнате. Вытаскиваю из шкафов старые школьные тетради, половину из которых пора выбросить, и складываю их на столе, а сама забираюсь на стул и принимаюсь вытирать пыль на шифоньере. Снимаю шторы и отношу их в стиральную машину. Но потом все так и остается: дверцы шкафа распахнуты настежь, куча барахла громоздится на столе, а по всему полу разбросаны скомканные бумажки. Я тем временем открываю «Майнкрафт» и начинаю собирать ресурсы, возводить сказочный город и отбиваться от злобных мобов.
Поздно вечером, уже лежа в кровати, до меня доходит: чем бы я ни занималась, все время ощущаю присутствие Тёмы. То он как будто произносит какое-то слово, то вроде прикасается к моему плечу, то просто смотрит на меня и улыбается. А я улыбаюсь ему в ответ.
Я закрываю глаза, потому что время по́зднее и пора спать, но с закрытыми глазами я еще сильнее ощущаю присутствие Тёмы. Будто он лежит рядом, с левой стороны, потом обнимает меня, я слышу его прерывистое дыхание… У меня бешено стучит сердце, а по телу разливается тягучая истома.
На следующий день я не выдерживаю и звоню Тёме. Ответа нет. В данный момент абонент недоступен. Звоню второй раз, третий, сто двадцать пятый – то же самое. Тогда я сажусь на 25-й автобус и приезжаю на Корабельную сторону. Стою у Тёминого дома и сжимаю прутья ворот с такой силой, что начинают синеть пальцы. Я умоляю Небо, чтобы Тёма вышел во двор или хотя бы выглянул в окно. От меня до особняка метров сто, но у меня зрение как у орла, я обязательно рассмотрю Тёму, если он появится в окошке.
Но никого нет.
Я нажимаю кнопку звонка на воротах Тёминого дома. Мужской голос отвечает:
– Не приходи сюда больше… Никогда не приходи.
А поздно вечером мне звонит Елизавета Сергеевна и шепчет, как будто боится, что ее услышит кто-то, стоящий неподалеку:
– Нам нужно встретиться. Завтра в десять. В сквере имени Папанина.
Я прихожу на час раньше, потому что не могу усидеть дома. Прогуливаюсь от детской площадки до 6-й школы и обратно, мотаюсь туда-сюда, как маятник.
Ровно в десять появляется Елизавета Сергеевна. Она семенит по длинной аллее, отороченной кустами лимонника. Не доходя пары шагов, озирается по сторонам. Потом открывает сумочку и торопливо сует мне конверт.
– Вот. Тёма просил передать.
– Елизавета Сергеевна, я могу его увидеть? – спрашиваю.
Она качает головой.
– Пять минут. Всего пять!
– Извини, я тороплюсь, – говорит она и уже поворачивается, чтобы уйти.
Но я успеваю схватить Елизавету Сергеевну за руку:
– Как ему позвонить? Мне надо сказать… Очень важное.
– Ты опоздала… – вздыхает она. – Увезли нашего Тёму.
Елизавета Сергеевна торопливо уходит. Наверное, боится, что я побегу за ней и буду приставать с расспросами. Кроны каштанов по обе стороны улицы смыкаются над ее хрупкой фигуркой, и вскоре мне кажется, будто Елизавета Сергеевна растворяется в тени деревьев.
Я усаживаюсь на скамейку под старым платаном. Его широкие листья свисают так низко, что касаются моей головы. Разрываю конверт и читаю письмо.
«Привет, Света! – пишет Тёма своим корявым почерком. – Мой отец очень мнительный человек. Когда ему сообщили, что я встречаюсь с девочкой, он велел Николаю Ивановичу навести справки о тебе. А тот, оказывается, все разузнал еще раньше. И твой адрес узнал, и кто твои родители, и прочее. Все было под его контролем. Одного Николай Иванович не знал. И я не знал. И Елизавета Сергеевна не знала. А это было страшное. Я, как космический разведчик, подслушал разговор отца с Николаем Ивановичем и вот что выяснил. Год назад мой отец отобрал бизнес у вашей семьи, а твоего папу посадил в тюрьму на восемь лет по ложному обвинению, которое сфабриковали за наши деньги. Мне горько. Я прошу прощения за своего отца, хотя знаю, за такое не прощают».
Буквы в Тёмином письме качаются как пьяные, то вправо, то влево. Или это у меня в глазах сбивается какой-то фокус? Не пойму.
«Меня лишили возможности связаться с тобой, – читаю я дальше. – Отец чувствует, что от тебя исходит опасность. Он видит в тебе врага и боится тебя. Я предупредил отца, сказал ему: если он навредит, он об этом пожалеет. Они забирают меня с собой и увозят в город Антверпен».
Я сижу в тени платана, но свет такой яркий, что режет глаза, часто приходится моргать.
«В этом письме, – продолжает Тёма, – лежит карточка „МИР“. Пин-код 2368. На карточке – девятьсот тридцать четыре тысячи рублей. Это то, что у меня осталось. Если у тебя появится возможность, купи билет до города Антверпена и приезжай ко мне. Если такой возможности у тебя не будет, я улечу на планету Юха.
Света, я тебя люблю».
Я сижу и тупо смотрю на листок бумаги и на синюю карточку «МИР». Над моей головой чирикают воробьи, а на детской площадке поскрипывает карусель, галдят малыши. Молоденькая мама произносит сладким голосом:
– Вовочка-а, отдай совок Надю-уше.
На листок Тёминого письма вдруг падает какая-то крупинка. Я поднимаю голову и взмахиваю рукой, отгоняя воробьев:
– Кыш!
