– Ух ты! – Зин Зиныч строит изумленные глаза и дает совет: – А вы, товарищ боярин, пальчиками не пробовали?
– Как – пальчиками? – неуверенно спрашивает Тёма. Ему и в голову не приходит, что можно протянуть руку и взять с газеты шмат колбасы.
Но в конце концов Тёма осваивает наши плебейские манеры, ему начинает нравиться такое застолье. Он запихивает в рот большущую четвертину помидорины, алый сок течет по лицу и капает на его матросскую рубашку, но Тёма не обращает внимания и заталкивает в переполненный рот еще и кусок вареной колбасы.
Отчего-то наш разговор поворачивает на тему Сотворения мира. И оказывается, что Тёма хорошо знаком с Библией. Он на память перечисляет дни, когда Бог создал небо и землю, а когда поместил светила на тверди небесной. Зин Зиныч уже немножко под хмельком, он закуривает свою вонючую сигарету и пускает дым в полуденное небо.
– Когда, ты говоришь, Бог создал человека? – спрашивает он.
– На шестой день, – отвечает Тёма. И цитирует: – «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над всею землею…»
– Стоп, стоп! – останавливает его Зин Зиныч. – Вот тут я не согласен. В этом месте у нашего Бога промашка вышла.
– В каком смысле? – уточняет Тёма.
– Не надо было создавать человека.
– Почему?
– Сейчас бы здесь речушка звенела, – говорит Зин Зиныч, – лес шумел, птички пели. А так – свалка вонючая.
Когда мы возвращаемся на Корабельную сторону, солнце уже прячется за Центральный холм.
– Мне пора домой, – говорю я.
– Света, пойдем ко мне, – просит Тёма. – Будем читать Лермонтова. Мне так нравится «Герой нашего времени».
– Нет, Тёма, доведу тебя до ворот – и на авто бус.
– Света, ну хоть немножечко!.. – умоляет он.
– Не спорь. Всё, до завтра.
– Только завтра приходи пораньше, – говорит Тёма. – Я не буду погружаться в анабиоз, буду тебя ждать.
Сегодня на улице жарища под сорок, а в «студии звукозаписи», где мы укрываемся с Тёмой, настоящий ледник. Здесь работают такие сильные кондиционеры, что я начинаю дрожать в своей легкой блузке. По-моему, раньше в «студии» было теплее. Я прошу Тёму прибавить градусов, а он не знает, как тут что регулируется.
– Сейчас принесу одеяло, – успокаивает меня Тёма и убегает.
А я беру со стола томик Лермонтова, верчу его в руках и с тревогой предчувствую, что сегодня читать не получится, не дойдем мы с Тёмой до «Героя нашего времени». Потом присаживаюсь на диван, но меня охватывает такое волнение, что я вскакиваю и начинаю ходить по комнате. Здесь особенно не разгуляешься, приходится лавировать в узких проходах между столами. Мои бедра то и дело натыкаются на острые углы. Наверное, синяки останутся. Но я думаю о другом. О том, что у меня еще есть возможность сбежать отсюда. Вот прямо сейчас, сию секунду. И тогда не случиться то, что может произойти. Это загадочное, страшное и обворожительное «то, что может произойти», похоже на водоворот. Я просто кручусь в его воронке, чувствую, как меня затягивает туда. Но пока я на самом верху, еще можно выгрести из этой круговерти, спастись, но я почему-то не принимаю никаких мер к спасению. Меня трясет не от холода, а от страха переступить какую-то запретную черту и от желания ее переступить.
Я даже не сразу понимаю, что Тёма уже вернулся, что мы сидим на диване, укрывшись пледом с головой. Мы, как маленькие дети, спрятались в темный домик от огромного мира. Что с нами происходит, тоже непонятно, но в какой-то момент мне начинает не хватать воздуха, я высовываю нос из-под пледа и смотрю в окошко. По форме оно напоминает арку, через которую я захожу в Тёмин двор, только окошко маленькое, величиной с мою сумочку. Не знаю, пролезла бы я в него? Сквозь чистое стекло вижу, как летит тополиный пух. Он падает медленно, как будто специально притормаживает, чтобы я успела рассмотреть каждую пушинку в отдельности. Да как же я вас рассмотрю, пушинки? Мне не до вас, Тёма под пледом обнимает меня и целует в самое сердце.
Я чувствую, что уже отдышалась, даже соображать начинаю получше. И тут до меня доходит, что Тёма под пледом отчего-то затих, он только что обнимал меня так крепко, что я теряла голову, а теперь замер и не шевелится.
Я откидываю плед. Тёма лежит на боку, бледный, как бумага, на лбу блестят крупные капли пота.
– Тёма, что с тобой? – Я вытираю ладонями его пот и вижу, что он весь мокрый, и шея, и грудь, и его матросская рубашка – влажная, хоть выжимай.
– Холодно, – произносит он дрожащими губами. – Очень холодно.
Я вскакиваю с дивана и прыгаю по всей «студии», ищу, куда подевался пультик, что выключает эти проклятые кондиционеры. Его нет. Я распахиваю маленькое окошко, похожее на арку, и высовываю руку наружу. Там горячий воздух, но к нам он заходит медленно.
Тёма свернулся калачиком на диване и трясется. Я закутываю его, подтыкаю плед со всех сторон и ложусь рядом. Обнимаю, стараясь согреть.
– Сейчас позову Елизавету Сергеевну, – говорю я, прижимаясь к Тёме.
– Не надо, Света, – клацает он зубами. – Сейчас пройдет. Это у меня от страха.
– От страха?
– Ну да. Я космический разведчик, – говорит Тёма.
