Гладь реки отражала эти чары, умножая их власть. Желтая нива на том берегу манила в свои объятия, а извилистая дорога показывала путь к ее сердцу. Пока я обдумывал, успею ли я переправиться на пароме на тот берег, пока солнце еще не село, чтобы полюбоваться раскаленным малиновым углем, который так быстро таял на горизонте, как вдруг меня тихо позвал бледный месяц, вставший над развалинами заброшенного имения. На небе красовался высокий вяз, одинокий и печальный, напоминая крымскую картину. Развалины потускнели от надвигающихся сумерек. Они манили своими живописными руинами и дикой зеленью, глушившей сырые камни.
Это имение, бывшее когда-то блестящим, теперь загажено навозом и перенаселено бедным людом, распределенным по каморкам, поселившимся в них, как клопы в трещинах. Отвалившаяся штукатурка, грязное тряпье, развешанное на окнах, разрушенные лестницы и облупившиеся колонны исторгали стон отчаяния.
Боковое крыло было совсем заброшено и наполовину разбито. Окна заколочены досками и ржавым железом. Пилястры отбиты и сброшены на землю. Казалось, здесь никто не живет, но утоптанная тропинка вела к подъезду, у которого стояла сгнившая скамейка, поросшая крапивой и тонувшая в репейнике в человеческий рост. Меня одолело любопытство исследовать тропинку и подойти к подъезду. Обогнув строение, я увидел черное окно, сиротливо зияющее в сумерках. На окне стоял старый кувшин времен средневековой Испании, а на натянутой проволоке висела выцветшая шаль. Мне представилась корчма на большой дороге, владелица которой, глухая старуха, живущая в потрясающей нищете, зарабатывает тем, что пускает бандитов, угощая их черствой лепешкой и скверным сидром. Крыльцо оказалось высоким, со ступеньками и перилами.
Не успел я повернуть к крыльцу, вдруг остановился как вкопанный, словно передо мной была натянута веревка. Силки, в которые я лез, были расставлены предательски. На крыльце лежала огромная собака песочной масти. Она была голая и дряблая. Увидев меня, подняла голову и грозно зарычала. Я не сделал ей ничего дурного, даже не успел приблизиться к крыльцу. Тем более у меня не было никаких намерений заходить в дом, но одного того, что я оказался в ее владениях, было достаточно.
Она разразилась громовым лаем и стала спускаться с крыльца. Страх парализовал меня так внезапно, что я перестал соображать. Не в бесстрашии мужество, а в умении превозмочь страх. Много видел я собак на своем веку, вел себя всякий раз равнодушно, надеясь на какой-то гипноз, исходящий от человека, а в общем терял всякое представление, что со зверем шутить опасно, но таких встречать еще не приходилось.
Видя, что я не могу оказать сопротивление, и, привыкнув властвовать над верховным существом, она настигла меня и, бешено захлебываясь, стала припадать на передние лапы, явно намереваясь броситься на меня. Она задыхалась в конвульсиях злобы, с морды капала пена, глаза горели, огромные клыки и наморщенный нос угрожали. Я окаменел от страха, почти потерял сознание и не торопился уносить ноги, чтобы не вдохновлять разъяренного зверя, а только осторожно нащупывал землю под ногой и потихоньку пятился назад. В этот момент я напоминал слепого, потерявшего палку. Чувствуя, как у меня отнимаются конечности и стынет кровь в жилах, я ничем не отличался от овцы, которую режут. Будь у меня дубинка под рукой, я, наверное, не смог бы пустить ее в ход. Отделаться от внезапного испуга невозможно, и я мог пасть жертвой этой омерзительной горгоны.
Собака медлила и не нападала. Она преследовала меня на короткой дистанции и не думала отставать, готовая в любую секунду броситься на меня. Мне оставалось только останавливаться и уговаривать ее слабым голосом в надежде на то, что она образумится. Так я отходил от нее все дальше и дальше, пока не очутился на дороге, где ездили мальчишки на велосипедах. Они прикрикнули на нее, видно, она их слушалась и лениво повернула назад к крыльцу.
Только благодаря этим мальчишкам собака отстала. Сердце мое бешено колотилось, я не мог избавиться от гнусного чувства, душившего меня. Я уже покинул усадьбу, был далеко, а исчадие все брехало, оглашая тишину громким басом. Я был так сильно оскорблен этой тварью, что не пожалел бы на нее целый патронташ.
Только сейчас понимая, что она могла бы меня покусать, я весь трясся и долго не мог прийти в себя. По силе и злобе она напоминала римскую военную собаку. Этих собак пускали в авангарде, ни одно оружие не могло опередить их скорость, и только клочья мяса летели от испытанных храбрецов. Гней Помпей заимствовал их у германских варваров. Породу определить было невозможно, я нигде не видел такой породы, она чем-то была похожа на льва. У нее была огромная голова с короткими круглыми ушами, кровавые глаза, длинные ноги и ленивая гибкость тела, таящая подвижность гигантской кошки. Я остался цел благодаря чуду, за счет которого эквилибрист удерживается на канате.
