— Ах вот оно что! — удивился старик и еще больше пристал ко мне: — Кого-нибудь ищем? Располагайте мною как вам угодно, я очень много знаю, могу вам быть полезен и весь к вашим услугам.
— Украли музколлекцию! — весело ошарашил его я.
— Как же я этого не знал? Вот непростительно! Ну спасибо, голубчик, спасибо за новость! — И побежал по коридору, крепко переваливаясь. Потом спохватился и вернулся, чувствуя себя должником передо мной, решительно заговорил: — Вот что: долг платежом красен. Коль вы мне сообщили такую новость, я раскрою вам тайну. Держитесь подальше от моей племянницы, она живет со своим отцом!
Осень. Грустно и тихо. Старинный парк с аллеями и прудами. По воде одиноко плавает черный лебедь. Он бесшумно движется, вопросительно выгнув шею. Рдеющие клены горят желтым пламенем, застыли в прощальном молчании. Отрадно разгребать ногами ковер из шуршащих листьев, наступать ногой на них и наслаждаться хрустом и ароматом. Вот отрывается от ветки последний лист и лениво кружит, неохотно падая на землю.
Чугунные решетки с львиными мордами украшают мостик через пруд. К мостику выходят аллеи, идущие навстречу друг другу к воде. По бокам аллей сиротливо пустуют диваны. На них больно глядеть и чувствовать присутствие той, которая больше уже никогда не сядет сюда, сдвинув девичьи колени, на которые она положила свою сумку, мучительно дорогую моему сердцу, и достает оттуда конфеты, чтобы угостить меня. Она уже не сядет сюда ни весной, когда акации в цвету, ни зимой, когда рыхлый снег завалит диваны и голые акации пушистыми коврами и круглыми шапками. Никогда больше не будет пахнуть холодным мехом ее шубка, никогда не будут таять снежинки на ее разгоряченных щеках. Я потерял ее, скоро забуду совсем и только время от времени буду вспоминать о ней, будто ее вовсе не было.
По воде плывут оторвавшиеся листья, похожие на кораблики. Ветер прижимает к воде их и гонит по свинцовой ряби. Лебедь изваян из черного гранита и назойливо говорит нам, что помимо белого цвета есть черный, помимо радости есть печаль, помимо любви — иллюзия и небытие, тоска и усталость от одиночества.
Ее вечное жилище сурово, тишина этого жилища не нарушается ничем, кроме трескучих морозов и криков птиц по утрам. Я невзлюбил жизнь с ее радостями и надеждами, с ее кратковременными чарами. Это высшая ступень совершенства, так сказать, широко открытые ворота в царствие небесное. «Умертви свои желания, освободись от привязанностей — и ты победишь Мару», — учит Гаутама. Остается лишь последний этап — возлюбить врагов своих…
Флогистон сердца иссяк, оно больше не может радоваться с детской беспечностью и бесконечно обманываться. Голова моя пуста, мысли в ней не задерживаются, а воспоминания не могут расшевелить чувства, которые испарились, как духи из флакона. Жизнь моя всегда была сплошной пыткой, сейчас ей угрожает нечто более страшное: потерять последнее — способность ощущать и очутиться в разряде растений.
Кровавые рябины, как гранаты, вправлены в оправу застывшего чертога из золота и янтаря. Под шатром студеного осеннего неба они больше не причиняют боль, как бывало раньше, когда сердце стремилось выпорхнуть на свободу, как жаворонок; без боли нельзя было смотреть на эту кричащую желтую гамму к испытывать, как меч погружают в твое сердце…
Что было б, если бы не было любви? Могли бы тогда творить художники, поэты? Как мы тогда узнали бы о холодном прикосновении смерти, той самой, которую смешивают с телесной, не подозревая, что смерть души мучительнее любой агонии? Что должен испытывать отвергнутый, сердце которого горит, как лава? Вместо того чтобы прыгнуть в эту лаву, виновница становится еще непреклонней. Для нее любовь непосильна, ей доступно материнство. Женское сердце по жестокости не знает себе равных. Оно в своем желании делать все наоборот напоминает, что помимо белого цвета есть черный. Эти женщины созданы для неудачников и мистификаторов, которые ходят в розовых очках. Они страдают по ночам и плачут горькими слезами, они одиноки, но непреклонны и тверды в своем упрямстве. Дьявол награждает их привлекательной внешностью, светлой кожей и черным сердцем.
Осень. Лимонно пылает вяз. Весь просвеченный насквозь, он доживает последние дни. Последние дни доживает мое сердце. Оно уже нечувствительно, как у Кая, которому в грудь вошел осколок льда. Его теперь не трогает осень, ее красоты, умытые слезами, и несбывшиеся мечты, вопиющие в этих красотах. Оно пустеет с каждым днем, высыхает, как оазис в пустыне. На него перестал действовать коньяк, этот лучший обманщик, помогающий плакать по каждому пустяку. Плескается этот коньяк у меня в кармане, попав туда с большим опозданием, и вселяет в душу холод и безразличие. Где взять силы, чтобы плакать?
Сверху упал кленовый лист и милостиво лег у моих ног. Жирный пурпурный стебель на тыльной стороне его уже ни о чем не говорит моему сердцу. Оно из некогда светлого превратилось в черное, и я теперь сторонюсь своих белых собратьев и погрузился в вечную меланхолию.
