Закрыв глаза, я чувствовал реку, стоявшую сзади, вспоминать купание в которой было мучительно тяжело. Тогда было маленькое счастье. Существует кратковременный миг между трезвостью и опьянением, в сладости с которым не могут сравниться даже грезы. Существует миг между догорающим днем и ночью, когда солнце прячется за горизонт. Вот в такой миг разрушительное время украдкой отсчитывало земные минуты, когда она стояла у воды и расшпиливала волосы. Теплая вода была желтой от отражавшегося в ней кровавого неба, и все вокруг наполнилось шафрановым светом, как будто все это было написано свежими ударами кисти сусальным золотом. Тишину нарушил всплеск, когда она разделась и вошла в реку. Я не смел мешать ей наслаждаться телесным счастьем, стоял, на берегу и радовался, глядя, как она просто закинула волосы, мешающие плыть, и устремилась вперед, словно совершая обряд крещения.
Она смело распорядилась мной, поспешно оделась и повела меня к себе на дачу. Там мы при догорающей свече листали старинную библию, иллюстрированную гравюрами, хранившуюся в сундуке вместе с бабушкиными платьями, и играла в четыре руки на старом пианино с бронзовыми подсвечниками. Гравюры были выполнены боговдохновенно, с тончайшим понятием красоты лиц, рук и драпировок. Где художник мог подсмотреть эту царскую породу людей с мощными телами, благородными чертами и гордыми позами, которые теперь выродились и могут только присниться?
Мы просидели всю ночь на проваленном диване и пили чай из фарфоровых чашек с китайцами, раззолоченных широкой каймой. Где теперь все это? Ее больше нет на земле. То был сладкий миг, промелькнувший, как юность, неизвестно откуда прилетевшая легкокрылой птицей и умчавшаяся вдаль.
Я прислушивался, уткнувшись лицом в листья и вдыхая их горький запах, не расскажет ли мне река еще что-нибудь об этом, оставшемся недосказанным? Я вытер слезы и повернулся к церкви. Стряхнув с себя наваждение, я уловил язык, на котором так красноречиво теперь рассказывал мне храм о лучших днях моей жизни, и весь с головой ушел в таинство загадки, которую скрывал в себе его облик. Церковь возвышалась над нами, как прошедшие века, немотствовала и свидетельствовала о тайнах, ведомых только ей одной, и грустно светилась в лунном ореоле.
Мои чувства передались друзьям. Мы покидали это место, шуршали листьями, как крадущиеся волки, и сами были не рады, познав скорбь этой осенней ночи. Печальная луна стояла неподвижно в высоком небе, горящем фосфором, и тихо двигалась по реке. Но когда мы вышли к заводи, перед нами открылась картина неповторимой красоты. Вся гладь реки зажглась серебряным блеском. Сосновый бор, стоявший черной стеной на берегу, дышал бодростью и пугал молчанием притаившихся в нем темных сил. Мы не могли оторваться от этой чарующей картины и долго стояли молча, растворившись в безмолвной красоте звучащего дуэта лунного неба и фейерверка сверкающей воды. Куда ни кинь взор, конца и края не было этому гимническому простору.
Теперь нет и этих друзей. Я потерял их, и больше не повторится молодость. О скольких друзей уже недосчитывается! Зачем старость так безжалостна, заставляет ходить по кладбищу и оттягивает срок неизвестно насколько? Кто знает, будут ли впереди светлые дни? По крайней мере, этот свет теперь уже воспринимается как сквозь копченое стекло, и никогда больше не повторятся в природе чары той осенней ночи… Я отдал бы все на свете, чтобы вновь пережить этот незабываемый миг в моей жизни.
После трудов праведных я решил хоть к вечеру через силу немного подвигаться, но когда вы глянул в окно, то понял, что небо и зелень сейчас должны быть обворожительными после дождя: зелень умылась и потемнела, а в небе творится хаос от клубящихся облаков, разгадать смысл которых не дано ни одному смертному.
Когда я вышел из дому, солнце уже садилось, погружая полнеба в ослепительный сплав, стоявший неподвижно над горизонтом, рассыпая вокруг золотистую муть и освещая мокрую дорогу малиновым золотом. Купы гигантских деревьев окрасились красной охрой, застыли в колдовском молчании, тонули в шафрановом свете и звали в свои недра.
Солнце садилось быстро, золотые клубы облаков громоздились друг на друга, вставая библейским пожаром, горящим прощально и долго. Дальние облака, окрашенные в стыдливый румянец, застыли широким караваном в томном зефире индиго с молоком. Все небо играло яркими красками, как будто ангелы решили заняться живописью, разложили самые чистые краски и забыли про них.
На холодной парижской лазури, преображенной зеленым фосфором, клубились фиолетовые облака, позлащенные по краям, и всюду застыли величественные видения: неведомые страны, восточные ладьи, плывущие по морю, нагруженные богатствами, — то голубые, то пепельные, растянувшиеся по небу и схваченные улыбкой румяного серебра.
